Пять матросов, обливаясь потом, катили пулемет по лесной тропинке. Было жарко в лесу, по верху – где-то вдали – шел пожар, и глаза слезились от дыма. Самокин шагал, слушал птичий гай и присматривался. Деревни на севере раскиданы «камницей»: не в две линии вдоль дороги, а каждый хозяин строит себе дом, где хочется ему, оттого-то и глядят окошки в разные стороны. Избы – в два этажа, и на верх каждой ведет бревенчатый скат, словно в гараж; по этому скату вечерами ходят с пастьбы на второй этаж коровы и телки. А меж раскиданных домов – тропинки, и такие путаные, что сам черт ногу сломает. Живут на севере по старинке…

– Вот они! – сказал Самокин. – Ставь здесь…

Матросы поставили пулемет, продернули ленту. Залегли.

Широкие лопухи росли вокруг дома. Самокин вынул маузер и дрызнул по окошку. Стекла – дзинь! Понесло наружу хороводом пьяных голосов, покатились ругань и звон стаканчиков. Пировали.

– Выходи! – приказал Самокин. – Кончай балаган…

Выдергивая гранаты, стреляя наотмашь вокруг себя, на крыльцо выбегало пьяное воинство.

– Огонь! – крикнул Самокин, и всех командиров положили тут же, на крыльце…

У одного на губе еще долго курилась цигарка. Подошел петя-петушок, золотистый, и, захлопав крыльями над свежими трупами, запел гордо и важно:

– Ку-ка-ре-куууу…

Самокин сунул маузер в кобуру. Встали от пулемета матросы, отряхивая широченные клеши. По витым тропкам сходились мужики, посматривали на флотских косо.

– Эй! – позвал их Самокин. – А где взвод, что у вас стоял?

– Стоял, стоял, да надоело… Ушел!

– Куда ушел?

– На англичанку позарился. Там лучше… Опять же курево! У вас, большаков, ни хрена нетути…

Когда выбирались на опушку леса, пуля из обреза, вжикнув, срезала сочную ветку. Матрос быстро развернул пулемет, чтобы прочесать очередью вдоль ненавистных окошек «камницы».

– Отставить, – велел Самокин. – Мы уходим. Но мы еще сюда вернемся. Это не враги, это – дураки. Вот пускай они поживут с англичанами, тогда увидишь, как тебе хлеб да соль на подносе с расшитым полотенчиком вынесут. Да еще поклонятся: прими, мол!

Самокин оказался прав: отбунтовав сколько можно против Советской власти, северный мужик скоро уже начал точить топор на интервентов. Очевидно, такие парадоксы истории закономерны: надо было пройти через горнило интервенции, чтобы лотом ждать прихода Красной Армии, как ждут манны небесной.

Глава двенадцатая

Женька Вальронд открыл глаза, и его сразу затрясло от лютого холода. Он лежал в воде, а кто-то тащил его за ноги через кочки. Мичман задрал голову и увидел над собой круглую лунищу, блеск ковша Медведицы и лицо Павлухина.

– Стой, – сказал он. – Я жив…

– А мертвых и не таскали, – ответил ему Павлухин.

Мичман сел, разглядев перед собою обкатанные морем камни; ершилась под ветром вода Сухого моря, вдали чернел Мудьюг, уже чужой для него и далекий. И он опять упал на спину.

– Что со мною? – спросил безжизненно.

– Ничего, – ответил Павлухин. – Это бывает… контузия! Я тебя, мичман, всего общупал. Ты, слава богу, без дырок…

– Нет, – ответил Вальронд, – я умираю…

– Пройдет, – утешил его Павлухин.

– Я и правда умираю… У меня все болит.

– Все отбито, потому и болит. Шваркнуло нас прилично. Это с аэроплана. Ты бы видел, какой у тебя глаз…

Только сейчас Вальронд заметил, что ночной небосвод просвечивает над ним вполовину – второй глаз (правый, прицельный) затек в крови от удара.

– Спасибо каучуку, – продолжал Павлухин. – Если бы не каучук, то прицел так бы и въехал тебе в глаз… Ослеп бы!

Вальронд долго лежал молча, а болотные кочки под его телом медленно, словно губка, выжимали из себя воду, и мичмана опять затрясло от холода. Знобило.

– Как ты меня через пролив перекинул?

– Дотянул… доску нашел.

– Спасибо, – сказал Вальронд. – Ты слышишь, что я говорю?

– Слышу… Мы люди свои, к чему благодарить?

– Англичане прошли? – спросил он снова.

– Уже в Архангельске.

– А как же… фарватер?

Павлухин ничего не ответил. Потом сказал:

– Евгений Максимович, как хошь, а подыхать здесь смыслу нету. Вставай, и – поволокемся.

– Куда? Ты знаешь, куда нам идти?

– Да ничего я не знаю. Вот только штаны у тебя, мичман, ни для города, ни для дачи. Белые да грязные. В кровище твоей… Ведь нас заберут сразу, как увидят… За штаны твои и заберут!

– Их можно снять, – рассудил Вальронд, отстегивая клапан.

– Так что же ты? Совсем без штанов пойдешь? Совсем худо… Иди уж так, в этих. А коли деревня какая встретится – попросим.

– Так тебе и дали, только попроси!

– А не дадут – с тына скрадем. Нам терять уже нечего…

На рассвете, бредя вдоль топкого берега, выбрались к Корабельному устью, – начиналась дельта Северной Двины, и были уже видны рабочие пригороды. Там запани, лесопилки, рушатся там в воду накаты сахарных бревен. Немного обсушились после ночи; обкусанные комарами, потащились далее.

Было чудесное утро. В заплесках тихо и сонно ворочалась сытая рыба. Шелестели камыши. И вдруг за островами выросли знакомые трубы и мачты. Пять труб – все с дымом: кочегары шуровали…

– Смотри, смотри, мичман… «Аскольд»!