– Полковник Сыромятев – военный инструктор при Красной гвардии Совжелдора. Он верой и правдой…

– Стоп! – задержал его Процаренус. – «Верой и правдой» – это слова из казарменного лексикона проклятого царского прошлого. Нам не нужны его «вера и правда»… – И повернулся к растерянному Сыромятеву: – Сдайте мандат!

Полковник не шевельнулся, стоял – как дуб, кряжистый, и медленно наливалась кровью его шея.

– Сдай мандат, контра! – заорал Процаренус.

– У меня… нет мандата.

– Как же ты служишь нам?

– Служу… на честное слово.

– У царского офицера нет честного слова!

И тогда Сыромятев пошел вперед грудью.

– Врешь! – выкрикнул. – Есть!

– Мы не удосужились выписать, – сказал Ронек.

Процаренус жестом подозвал к себе бравых «порученцев»:

– Полковника – в последний вагон. Отвезем куда надо. Там он расскажет нам подробнее, каковы его «вера и правда».

– Это подлость! – Ронека даже замутило. – Как вы можете? Человек пришел в Красную Армию по доброй воле, еще до призыва всех офицеров, он честный офицер… Он – хороший человек!

Сыромятев протянул инженеру руку на прощание.

– Петр Александрович, – сказал он, – не надо меня расписывать… Лично вам и лично товарищу Спиридонову я очень многим обязан. И благодарен! Но… не огорчайтесь: я предчувствовал, что этим все и кончится для меня… Еще раз – прощайте!

Сыромятева под конвоем увели, и Процаренус взялся за Ронека:

– Ну а с вами у меня будет разговор особый… Кстати, совжелдоровец, вы большевик?

– Беспартийный большевик, – ответил ему Ронек.

– Сейчас, – продолжал Процаренус, – следом за мною пройдет на Званку французский бронепоезд. Так вот, не вздумайте дурить и перекрывать перед ним пути.

Ронек стянул с головы путейскую фуражку, погладил пальцем молоточки на скромной кокарде.

– А ведь знаете, – ответил спокойно, – я человек предусмотрительный. На всякий случай я перекрыл пути не только перед бронепоездом, но и перед вашим эшелоном тоже. Ибо мне многое не нравится в вас… Может, вы и убежденный человек. Мне, как беспартийному большевику, судить о вас не следует. Но все, что вы сделали, делаете и будете делать, – все это вносит сумбур и путаницу. Есть честные люди на дороге, которые, к сожалению, честно поверят вам.

– Вы это… пошутили? – нахмурился Процаренус.

– Увы, я серьезный человек. И мне не до шуток.

– Французский бронепоезд должен пройти. Я дал слово в Мурманске местному совдепу. И не только совдепу, а и… выше!

– А я дал слово своей совести, что задержу его. Любыми средствами: петардами, завалами, винтовками, гранатами, камнями… Вас я задержу тоже, – закончил Ронек тихо.

И тут Процаренус понял, что этот маленький человек, почти мальчик, с такими нежными ручками, этот инженеришко говорит правду: они будут драться.

– Взять контру, – велел Процаренус.

…Сыромятев сидел в узком купе за решеткой (купе было когда-то почтовым) и видел, как Ронека стащили под насыпь и застрелили тремя выстрелами в упор. Убили зверски, грубо и неумело. Кажется, когда поезд тронулся, Ронек был еще живым – он вдруг перевернулся и скатился по щебенке вниз под насыпь…

Сыромятев подумал и постучался в двери.

– Только до уборной… – сказал он часовому.

Под ногами пружинил пол. Один удар головою назад, и часовой рухнул навзничь. Вырвав из рук его винтовку, Сыромятев распахнул двери на задний тамбур, где стоял дежурный «максим», и штыком сбросил пулеметчика на свистящие рельсы.

– Всех! Всех! Всех! – остервенело ругался Сыромятев.

На выстрелы уже бежали из первых вагонов бравые «порученцы» Процаренуса – слишком горячие молодые люди. Сыромятев срезал их одной очередью вдоль вагона: всех, всех, всех!..

Струя свинца хлестала по коридору, кружились сорванные пулями шторы, летела щепа дверей, вдребезги разлетались зеркала и окна. Вагон был наполнен воем и грохотом.

Поезд дал тормоза. Оставив пулемет, Сыромятев на ходу спрыгнул с площадки, и, когда за ним кинулись в погоню, полковник уже скрылся в густой чаще, и только трещал вдалеке валежник.

* * *

Нагадив где только можно и наследив вдоль Мурманки грязью предательства и кровью честных людей, Процаренус покинул север и где-то затих.

Позже этот человек был разоблачен и судим.

Но это случилось позже. А сейчас…

Сейчас бронепоезд интервентов, пыхтя парами, стоял уже на путях Званки (отсюда до Петрограда было всего сто четырнадцать верст).

Глава двенадцатая

Нет, никуда не сдвинулись – опять то же место: Бабчор (высота № 2165), Македония, Новая Греция.

Здесь агония продолжалась.

* * *

Для него – для подполковника Небольсина – эта агония закончилась ужасно.

Вот как это случилось.

С утра на позиции подвезли подкрепление – стрелков из Ораниенбаумской пулеметной школы (еще старого выпуска, до революции). Выдали батальону завтрак: опостылевшие сардины в оливковом масле, пакеты сморщенных фиников, коньяку – по бутылке на каждого, что значило – атака, ибо в обороне давали по бутылке на двоих.

Над развороченной землей Македонии дымился пар: было очень рано, но земля уже трещала от жара…

– Пить! – стонали солдаты. – Когда уже подбидонят нам воду?