Читаем Из плоти зла полностью

--Он думал, что был у меня первым. А потом я его любила-любила... любила-любила...-- Евгения поджимает губки и жмурится,-- а потом разлюбила и ушла. К богатому фабриканту. Он был шведом. Нет... Ни в коем случае. Он был американцем и курил толстые вонючие сигары. И читал с утра биржевые сводки в этой... Впрочем не важно. А может быть не к фабриканту? Скажи, тебе нравятся фабриканты?

Отражение презрительно промолчало.

--Вот и мне не нравятся. Давай лучше я ушла к японцу. К японскому учёному. Мне предложили миллион за то, чтобы я украла его сердце. А потом я всех убила... Нет, как-то глупо... Может быть мне уйти к Игорю? Он мастерит смешные игрушки и, наверняка, он ещё мальчик. Я бы учила его разным штучкам...

Отражение скривилось.

--В самом деле... Он ведь зануда, а нам,-- Евгения намотала на пальчик воображаемый локон,-- а нам не нравятся зануды. И ещё у него неприятный голос. Нет, буду гулять сама по себе, состарюсь и умру в одиночестве, вот прямо здесь. И ты тоже умрёшь.

Евгения подмигнула своему отражению и затушила сигарету о его левый глаз.

Столовая неподалёку от дома оставалась неизменной, по крайней мере, последние два десятка лет. Оставались теми же самыми подносы -- из бурого штампованного пластика с невнятным абстрактным узором, призванным имитировать не то дерево, не то камень, но, в конечном итоге, похожий лишь на самого себя. Теми же самыми были прилавки с тарелками и стаканами, и даже женщины по ту сторону прилавков, казалось, ничуть не менялись, завязшие в горячем густом воздухе, пронизанном запахами пищи и клубами пара.

И кассирша, наизусть помнящая стоимость любых блюд и имена большинства клиентов, сдобная румяная тётка, оставалась той же, и всё также спрашивала у Евгении, непременно называя её Женечкой:

--Женечка, ты когда замуж соберёшься? Ты посмотри, сколько мужиков-то вокруг!

И мужики, почти сплошь рослые и усатые, словно с картинки, офицеры, наперебой, с прибаутками, подтверждали свою готовность. С годами, пожалуй, у них прибавлялось только звёздочек на погонах, да и то, не у всех.

А потом Евгения сидела, одна, за угловым столиком и слушала вполуха, как сидящий рядом очкарик в свитере, словно сшитом из пришедшего в негодность халата домохозяйки, что-то оживлённо объяснял стриженому крепышу с гностическими символами на шевронах.

--Когда Софью поглотила Тьма, то есть, с нашей точки зрения...-- начал очкарик

--...наш тварный мир,-- подхватил крепыш.

--Вот именно. Однако, в силу своей совершенной натуры, она не могла воплотиться.

--Спорное утверждение, я бы сказал. Вот, скажем, Демиург...

--Не путай тёплое с мягким. Демиург, фактически, существует в череде воплощений. Более того, он и есть эти воплощения. А вот София воплотиться не может. По определению.

--Это она сама тебе сказала?

--Не ёрничай. Тут вся суть в энтелехии, и если говорить о знании как первообразе, то самое главное...

Евгения так и не дослушала, что же в рассуждениях очкарика является главным. Она слишком часто слышала подобных ему, правых и не очень, искренних и лгунов -- когда-то ей было интересно, потом заумь стала нагонять на неё тоску.

Девушка вышла на улицу -- до назначенной встречи оставалось ещё порядочно времени, и она, прогулявшись немного по старым кварталам и вдоволь полюбовавшись на фальшивый ампир строений, присела на бордюрный камень. Потом поднялась на ноги. И снова присела. Что-то в окружающем смущало её, какая-то крохотная деталь упорно не хотела вставать на своё место, незаметное несовершенство конструкции доводило до нестерпимого зуда.

Было утро в городе, не знавшем смены времён года. Воздух, нагретый до идеально комфортной температуры, стерильно белое небо, прохлада бетонного поребрика. Сквозь рассеянный свет, чуть пружиня, перемещались по своим делам будетляне.

Догадка зудела под черепом Евгении надоедливым насекомым, но она никак не могла поймать её.

А в небе стремился к зениту по обычной своей траектории идеально чёрный квадрат. Чернота его, столь абсолютная что, вопреки законам оптики, заглушала собой бесконечную белизну искусственного небосвода, приковывала к себе взгляд и, казалось, силилась затянуть в свои непроглядные глубины. Евгения, словно догадавшись, что её мучит, достала из внутреннего кармана куртки деконструктор, прицелилась в чёрный квадрат, и нажала на спусковую скобу. Внутри пистолета что-то щёлкнуло и... ничего не изменилось. На корпусе загорелся красный светодиод, поморгал чуть-чуть и погас.

"Не достаёт",-- с досадой подумала девушка и разрядила деконструктор в помойный ящик, на миг ставший чудесным видением, столь же притягательным, сколь и тошнотворным. Евгения отвернулась и зашагала прочь, мелкими нервными шагами, словно приметочным стежком прошивая пространство.