Он был без шапки, которую швырнул на сундук в сенях, и в шубе собольей поверх гусарского платья — поверх куртки венгерской и узких, в обтяжку, штанов. Голоус не голоус, не мал был у него ус, но русая бородка была подстрижена, и волосы причесаны, как у царя — небольшими по вискам кудрями.

Семен Иванович поднялся со скамейки; встал с места своего и чернец. А князь Иван остановился в дверях как вкопанный, только шубу на себе запахнул.

— Князь Иван Андреевич, — молвил Семен Иванович Шаховской, — приехал я поклониться тебе и о здоровье твоем спросить.

— Будь гостем, Семен Иванович, — поклонился князю Семену хозяин. — Рад я гостю. О здоровье твоем позволь и мне спросить и о здоровье княгини твоей, Настасеи Михайловны. — И князь Иван подошел к гостю и поцеловался с ним. — Садись, Семен Иванович, а я тут… Я сейчас.

Князь Иван бросился по лесенке наверх куда-то, оборотился быстро и снова предстал перед Семеном Ивановичем, но уже в атласном зипуне до колен и шелками шитой тюбетейке.

— Ну, вот… я-су с тобой… Садись, садись же!.. И ты, Григорий, сядь, — обратился он к чернецу. — С нами побудь… Надобно слово молвить тебе… Сядь… Посиди…

VII. Окончание повести о бражнике, как он попал в рай

Как и встарь, как и при Андрее Ивановиче, стоял на столе серебряный петух, и даже не с медом — с вином фряжским[77], которым потчевал гостя молодой крайчий. Но князь Семен не стал пить вина в пост, а покопался только пальцами в блюде с заливной рыбой. Зато Григорий-дьякон, решив, должно быть, по пословице, что пост не мост — можно и объехать, так и ринулся к петуху и в малое время справился с ним один. Семен Иванович только глазами хлопал, взирая, как мнет чернец петуха, как теребит он его, чтобы добыть из его утробы последний стаканчик. И Семен Иванович снова заговорил о поисшатавшейся старине и о людях монашеского звания, которые в эти смутные дни тоже не могут противостоять соблазну. Но дело было сделано: петух был пуст, и чернец встал из-за стола. Чуть пошатываясь, добрался он до теплой лежанки, взгромоздился на нее и выказал охоту вздремнуть до поры, пока не понадобится князю Ивану молвить свое слово ему.

— Кто он, этот винопийца великопостный? — спросил Семен Иванович, обсасывая свои пальцы и вытирая их о браную скатерть.

— Железноборовского монастыря постриженник, Чудова монастыря дьякон, — ответил князь Иван. — Называется Григорий Богданов, сын Отрепьев. Живет у меня, книги пишет…

— Так-так… — покачал головой Семен Иванович. — Ну-ну… Уж и поста ноне не стало на Руси… Разорилась наша православная вера до конца… Телятину жрут[78], скоро псов станут ести. Великий государь, сказывали… — Семен Иванович глянул на Отрепьева, но тот сидел на лежанке и удил карасей носом. — Великий государь… — продолжал Семен Иванович, понизив голос. — Тоже… великий государь!

— Что великий государь? — улыбнулся князь Иван.

— Был я намедни у Василия Ивановича Шуйского, — наклонился низко к столу Семен Иванович. — Сказывал Шуйский, будто и великий государь Димитрий Иванович поганое это кушанье ест.

— Да почему же оно погано? — удивился князь Иван. — В странах европейских едят, короли и цесари едят, почему бы и нам не ести?

— Не подобает нам, — возразил Семен Иванович. — От латынцев и люторей мерзкого их обычая перенимать не подобает. Подобает нам православную веру держать. Называемся Русь святая, третий Рим, истинной веры камень…

— Только и того, что называемся Русь святая, — заметил князь Иван, — да еще коли будет свята! А вот в странах европейских, погляди, какое ныне кипение, рост и цвет…

— Так-так… В странах европейских… Это у кого же? — крикнул Семен Иванович, даже чернеца на лежанке вспугнув. — У люторей?.. У латынцев?..

— А хотя б и у латынцев, — пожал плечами князь Иван. — Добра и от латынцев почему б не перенять?

— Так-так, князь Иван Андреевич, — закачался из стороны в сторону Семен Иванович сокрушенно. — Сиживал я за столом сим не раз, а речи такие слышу здесь впервой. От батюшки твоего, окольничего, таких речей не слыхивано…

— Батюшка мой прожил на свете годов с восемьдесят! — стукнул солонкою об стол князь Иван. — Прожил свое и упокоился навек. О том только и молвить можно: да упокоится с миром — requiescat in pase.

— Чего это? — вытаращил глаза от изумления Семен Иванович. — Воскреснет подьячий?.. Как ты это?.. — И он нахватал бороды своей в руку полную горсть.

Князь Иван дернул плечом, вспыхнул, покраснел, как никогда прежде краснеть ему не приходилось.

— Нет, это я так, — молвил он растерянно. — Не подьячий… Кой там еще подьячий! Что ты!

— А-а… — успокоился Семен Иванович. — Почудилось мне — молвил ты: воскреснет подьячий… Ну-ну… То почудилось мне так… — И, взглянув в тоске на «идолов», державших часы, он повторил еще раз угрюмо: — Почудилось… Бес ли меня смущает? Господи!.. Домой мне пора… К вечерне пора…

Князь Иван не удерживал гостя, не упрашивал его о чести еще посидеть, взять с блюда того, другого. А Семен Иванович помялся на лавке, похмыкал носом и опять:

— Пора, пора… Домой пора…