Читаем Из Гощи гость полностью

— Мудро, мудро! Сколь мудро! Из дворян да в окольничие… Был окольничий — стал крайчий… Мудро!..

Но, заслышав стук в ворота, он торопливо расправил на себе шубу, сел на лавку, расставил ноги и пальцы в перстнях растопырил, чтобы так встретить гостя. Еще к Андрею Ивановичу покойному выходил князь Семен на крыльцо, а этот… голоус — только и чести, что крайчий.

Стукнула дверь в сенях, зашабаршили ноги по соломе, идет к князю Семену в покой не мальчишка-голоус, — борода — лопата заиндевелая — надвигается из сеней в покой на князя Семена. Припадает борода на ходу, останавливается борода у притолоки, и молвит борода голосом стремянного Лаврашки:

— Кланялся тебе князь Иван Андреевич и благодарствовать велел.

— А где же сам князь Иван Андреевич? Зачем не едет до сих пор?

— Сказал — не приедет… У царя, слышишь, нынче королевские люди посольство правят, так он к царю.

— Гм… так-так… Ступай!.. Ну, ступай!.. Постой!.. Королевские, говоришь?..

— Королевские.

— Так-так… Королевские… Мудро, мудро!.. Сколь мудро! Ну, ступай, Лаврашка, поди, куда надобно тебе!.. Королевские!.. Ну-ну!..

И князь Семен снова двинулся по палате бороду свою мять и носом хмыкать.

Князь Иван не приехал и на другой день и на третий. Не приехал и к себе звать не присылал. Семен Иванович еще выждал и уже без счетов сам наконец собрался к князю Ивану. В ростепель великим постом, в грязевище по брюхо, захлюпал князя Семена конь с Лубянки на Чертолье и внес князя Шаховского-Харю в хворостининский двор, знакомый с давней поры. Но хозяин, как уехал на рассвете, так домой еще и не возвращался.

— Ты, боярина, подожди его в хоромах в княженецких, — посоветовал Семену Ивановичу распухший чернец в коричневой манатейке, выглянувший из надворной избушки. — Надо быть, скоро воротится Иван Андреевич… Ибо время приспело сему… Час сему пришел… Хо-хо!..

Чернец усмехнулся — должно быть, собственному своему красноречию — и поплелся неведомо чего ради вместе с Семеном Ивановичем в хоромы. Оба они поднялись по лестнице, прошли сенями и переходом теплым в столовую и наследили всюду немилосердно. Первым стал натаптывать в комнатах Семен Иванович. За ним печатал раскосо сапожищами своими чернец. И уж за чернецом вслед ползла на коленях Матренка с ведерком и тряпкою; тяжело отдуваясь, растирала Матренка грязь по дубовым брускам, настланным на полу.

Семен Иванович опустился на лавку, на место, на котором сиживал и при старом князе Андрее Ивановиче. И вспомнил князь Семен черемуховый мед в серебряном петухе и речи, которые вели они за медом тем. «Кошкины дети пошли ноне в ход, — жаловался тогда старик. — Кобыльи родичи, литвяки да татаровя»… «Ан и Годуновых — татаровей ноне не стало, — подумал князь Семен: — все перемучены да в ссылку разосланы. Новаков же, выскочек всяких и теперь не оберешься. Еще и поболе того расплодилось их: Басманов, польских людей орда… Всюду новины. Даже тут, в палате хворостининской, и то новины».

Что-то и впрямь не видывал князь Семен в прежнее время у князей Хворостининых мужиков голых, подобных идолам языческим. А вот и стоят теперь двое на шкафу, часы серебряные на загорбках держат. И у дверей тоже вот…

Князь Семен подошел к двери, глянул в незавешенное, вопреки тогдашнему обычаю, зеркало и рассмотрел в нем образ довольно поносный: мятая борода на зеленом лице и в рябинках шишкою нос. «Ох-хо, — вздохнул он. — Новины, всё новины…» — повернулся и увидел того же припухшего чернеца в манатейке, устроившегося на скамье в углу.

— Новины, батя, — ткнул князь Семен в серебряных «идолов», державших на загорбке часы. — Всё новины… Сего не бывало прежде.

Чернец поморщился, словно уксусу отведал.

— Новины, боярин, — подтвердил он.

— Уж иконы святые и то стали писать по-новому, по римскому образцу. Называется богородица, а видом как есть пошлая девка: руками машет, словно пляшет. Поисшаталась старина, батя. Ты как скажешь?

— Поисшаталась, боярин, — согласился чернец. — Остались от старины той ноги да роги, а тулово черт взял.

— Истинно так, батя, — продолжал Семен Иванович. — Ноги да роги… Истинно так. Вот ноне и у нас, с царя Бориса повелось: уже стали люди бороды себе подстригать…

— Ус подкусывают!.. — воскликнул чернец.

— Все это от чужеземцев, батя, — объяснил Семен Иванович. — От мерзкого обычая их.

— Так, боярин, — подтвердил и это чернец. — Так.

Семен Иванович присел на скамейку, стоявшую подле, собрал в горсть бороду свою, распустил ее и завздыхал опять о поисшатавшейся старине.

— Этого прежде не было и никогда не слыхано этого, — молвил он даже гневно. — Ездил я намедни к Шуйскому Василию Ивановичу. Поведал мне Шуйский, будто и на Москве ноне есть такие, что в трубки смотрят на круг небесный. И выискано будто через трубки в небе святом четыре заблудших звезды.

Чернец и тут хотел от себя добавить и слова Семена Ивановича подтвердить, но в сенях по мосту дощатому дробно забарабанили чьи-то ноги, и чернец не успел и рта раскрыть, как в комнату вбежал раскрасневшийся князь Иван.