Читаем Из Гощи гость полностью

— Светопреставление…

— Дед!

— Ась?

— Чего кишка кажет? Добро али лихо кажет кишка?

Акилла подбросил кишки, пали они каким-то узором замысловатым.

— Добро, сынок, добро кажет кишка, — молвил Акилла. — Будет скоро на Москве перемена и всем православным христианам полегчение.

— Полегчение, говорит, будет, — зашелестело в толпе.

— Перемена…

— Вижу я великую рать, — наклонился Акилла к кишкам. — Не счесть полков; пушек — тьмы тем; стрельцов войско, ногаев орда; казаки донские, казаки волжские, запорожцы…

Акилла сгреб в горсть кишки, подбросил их и снова склонился к ним.

— Идет та рать на Рыльск, на Севск, Кромы прошла, на Орел идет…

В толпе со страху завыла было какая-то женщина, подхватила другая, но на них зашипели, зашикали, живо заткнули им рты. А «ведун» в красном сукмане продолжал, копаясь пальцами в разбросанной по земле требушине:

— И куда придет та рать, там звон, и гульба, и пир горой, и всем православным христианам радость. А во главе рати той стоит прирожденный царь Димитрий Иванович, Иваново племя. И простые люди преклоняются перед ним, и он им говорит: от всего-де вас избавлю; станете жить беспошлинно и без дани, и ни от кого вам обиды не будет.

Акилла поднял голову и увидел себя в плотном кольце дугою согнутых тел. Тогда он, не глядя уже на кишки, только сверкнув глазами из-под сивых бровей, молвил:

— Считали его, государя, будто в Угличе убитым, будто его и похоронили там в церкви у Спаса; ан то враки и ложь от изменников и лиходеев.

Акилла подобрал свои клюшки, поднялся с земли и протиснулся сквозь оцепенелую толпу, не спускавшую глаз с кишок: в мусоре и прахе они, подобно змеям на солнце, раскинулись у дороги.

За мясными лавками, в месте глухом, почудился Акилле чей-то шаг, ровный, тяжелый, все ближе… Старик обернулся. Прямо на него шел плосколицый, пегобородый жердила, шел и скалил длинные, желтые, как у лошади, зубы.

Акилла завертелся, где стоял, замахал клюшками своими, а плосколицый уже был подле. Он хватил Акиллу кулаком под загорбок и поволок по порожнему месту обратно к лавкам. Акилла забился в его руках, еле выбился, и стали они друг против друга, бледные, потные, злые.

— Чего надобно тебе от меня, мужик? — молвил, едва отдышавшись, Акилла.

— Тебя мне и надобно, — забухало, как из бочки пустой, толстым голосом Акилле в ответ.

— Для чего занадобился я тебе так? Под загорбок хватаешь, волокешь невесть куды… Гнил бы ты до сих пор на колу, коли б не его царская милость… Али запамятовал ты Путивль? Царя Димитрия милостивый суд?

— Кой он Димитрий! Вор, расстрига, Гришка Отрепьев… И ты вор.

У Акиллы перетянуло горло точно петлей.

— Бога ты побойся! — стал хрипеть он. — О душе своей подумай, иуда… Чай, глазами своими видел, ушами своими слышал…

— Не видел, не слышал, — замотал бородою толстоголосый. — Боярское это дело, а мы — нищая братья: у нас кто ни поп, тот нам и батька; на чьем пиру гульба, тому и в гусли гудьба. Не хочу ярыжных[51] кликать; и сам тебя доведу куда надо; от меня тебе не уйти все едино.

— Кличь ярыжных, иуда! — задыхался Акилла. — Кличь ярыжных, волчья шкура!..

— За голову твою обещано пять рублев, — стал объяснять толстоголосый. — А коли живьем доведу, то и все десять в мошне моей будут. Для чего же мне царское жалованье с ярыжными делить! И сам доведу…

Акилла выпрямился, запрокинул голову и плюнул толстоголосому в лицо.

— Веди… — хрипел он. — Не кличь ярыжных… будут все десять в твоей мошне.

Толстоголосый взял Акиллу за рукав сукмана и пошел с ним к мясным лавкам, а оттуда по платяному ряду на Красную площадь.

— Человечишко ты ветхий, — гудел толстоголосый, шагая рядом с Акиллой: — не сегодня помрешь — помрешь завтра… Для чего деньгам таким пропадать!.. Десять рублев!.. Нищая мы братья, сироты…

Акилла ковылял молча, красный, как его сукман, в который вцепился толстоголосый. Платяной ряд был заперт в послеобеденный час, и торговцы разлеглись на разной рвани у палаток своих, вдоль порогов, и храпели с фырканьем либо с присвистом, кому как гораздо. Толстоголосый тоже стал позевывать, одной рукой держа Акиллу, другою крестя себе рот. Но торговые вдруг заворочались во сне, стали путаться ногами в драной ветоши, подложенной под себя, принялись продирать мутные спросонья очи… Из Кремля покатились удары колокола: один, потом спустя немалое время другой, такой же долгий, такой же низкий, такой же причудливый. И когда вышли толстоголосый с Акиллой на площадь, то уже вся она бурлила и клокотала народом, поднятым от сна панихидным колоколом и вестью необычайной, которая катилась по всей площади из края в край и бежала дальше, по городу, из конца в конец.

— Люди православные, народ московский! — взывал с Лобного места известный всей Москве благовещенский протопоп Терентий. — Молитесь за скончавшегося боговенчанного и благочестивого государя царя своего Бориса Феодоровича всея Руси-и, ныне отошедшего к господу богу в небесное селение.