Второй уже месяц живет Акилла на хворостининском дворе, в избушке за конюшней. В дождь ли, в ростепель — все равно он доселе уходил с Нефедом по утрам со двора. А неделю тому назад пригнали они с Нефедом откуда-то мерина каракового. Оседлал Нефед мерина, потрогал зачем-то онучки на ногах, сел в седло — и был таков. Стал Акилла ходить одни по Москве. Он и сегодня в красном сукмане своем вышел с утра, дошел пустырями до Черторыя и повернул к Арбату.

У кирпичной стены щепетинники[49] торговали на скамьях булавками, нитками, медными пуговицами, разноцветными стеклышками в оловянных перстеньках. Акилла походил вдоль ряда, прислушался к тому, что рассказывали кудрявые молодчики, разряженные щеголихи, портные мастера, копавшиеся в щепетинье то в одном коробе, то в другом…

— Ладил я ей шушун[50] миткалиный, да с хмелю дал маху, в груди и обузил, — гугнил коротенький человечек в утыканном иголками полукафтанье, вывалянном в перьях.

— А она? — спросил щепетинник.

— А она как заревет да за бороду меня. «Зачем, — кричит, — вор, добро мое сгубил? Напущу-де на тебя, вор, пеструху!» А что такое пеструха, так и не сказала.

— Ведьма она.

— Знамо, ведьма, — подтвердил гугнивый. — Я как обмерял шушуны на ней, так через платье хвостище и прощупал.

— Житьецо ноне!.. — вздохнул щепетинник. — Либо хворь напустят, либо для волшебства след вынут, либо перед властью оболгут. За все расплачивайся — коли не головой, так казной.

— Знамо, так, — согласился гугнивый. — Перехватали бояр, теперь стали холопов ловить на пытку: хотят всё знать, чтобы ничто утаено не было. Только и помышляют, как бы у кого бы все выведать… Тебе чего, старый? — дернулся он, заметив рядом с собой Акиллу. — Чего тут уши развесил?

— Ты, миленький, коротенький, блинов объелся али квасу опился? — молвил Акилла. — Чего взыграл, дикой ты!

— Пошел, пошел! — заплевался гугнивый. — Ишь ты!.. Сам вот алтына не стоишь, раскоряка, а сукман напялил рублевый. Смеешь ли, плут, ходить в цветном платье? Откудова он у тебя, сукман такой? Ну-ка молви!

У Акиллы — усы дыбом, но он не стал отругиваться и отошел. Прошел по щепетинному ряду и пропал. А гугнивый вытянул после того из короба, из-под мотков и шнурков, бумажный лист. Развернул: черны чернила, кудряво письмо. Глянул в лист и щепетинник, ничего не выглядел.

Проходил поп, стал читать лист:

— «Мы, великий государь, на православном престоле прародителей наших, великих государей царей российских, по своему царскому милосердному обычаю, всех вас пожалуем: и вам, боярам нашим, честь и повышение учиним, вотчинами вашими прежними вас пожалуем, к тому и еще прибавим и в чести вас держать будем; а вас, дворян и приказных людей, в нашей царской милости держати хотим; а вас, торговых людей всего Московского государства, пожалуем — в пошлинах и в податях велим во льготе и в облегчении учинить…»

— В облегчении! — воскликнул щепетинник.

— В облегчении, — ответил поп.

— И во льготе?

— И во льготе ж.

— Читай дале, батька.

— «И вас, черных людей, — продолжал поп, — и все православное христианство учиним в тишине и в покое и во благоденственном житии».

— Житии! — закипятился гугнивый.

— Житии ж, — повторил поп.

— Читай дале.

Поп откашлялся, протер глаза и пошел опять водить перстом по бумаге:

— «А что до сих пор вы, бояре наши и воеводы и всякие служилые люди, стояли против нас, то чинили лихое то дело по неведению, и мы в том на вас нашего гнева и опалы не держим и пишем к вам, не хотя видети в христианстве кроворазлития и жалея вас и о душах ваших, чтоб вы в своих винах добили челом и милости просили у нашего царского величества, государя царя и великого князя Ди… Ди…»

Поморгал поп глазами, снова потер их кулаком…

— «Ди… Ди…»

— Чего, батька, споткнулся, воза не сдвинешь? — наклонился к нему щепетинник. — Читай дале лист!

— Знамо дело, вычитывай, — поддакнул и гугнивый.

— «Великого князя… Димитрия Ивановича», — выдавил наконец из себя поп, и руки у него задрожали, белей листа стало попово лицо.

И щепетинник побелел, и у портного мастера гугнивого бороденка прыгает.

— Не прознали б, — щелкает зубами щепетинник.

— Не проведали б, — гугнит портной.

— Подноготную… — дрожит щепетинник.

— Сущую с гущею… — трясется поп.

XIV. Панихидный колокол

А раскоряку в красном сукмане, что терся тут возле щепетинникого короба, — где его теперь сыщешь? Пока читал поп портному с щепетинником лист, пока тряслись они от страху и охали от беды неминучей, забрел Акилла в Китай-город, к лавкам мясным, и пошел вдоль лавок в тяжелом духу и собачьей кутерьме. Шел, шел да и зашел в шалаш; покопался в требухах, в гусиных лапках и рубце бычьем, вытащил из-под сукмана мошну и купил бараньих кишок на грош. Потом на перекрестке сел наземь и стал кишки перебирать. Подбросил кишки раз — пали они крестом; подбросил в другой — кучкой улеглись. И возле Акиллы уже не два человека, не пять, не десять — великое сборище людей столпилось вокруг красного сукмана; наклонились, переглядываются, перешептываются…

— Ведун?..

— Знахарь?..

— Гляди-ко, на кишках гадает.

— Ох, ох! Последние времена.