— А впрочем, товарищи, я не психиатр все-таки! Лучше вам спросить у кого-нибудь другого…

Шедший по коридору Лапин увидел, что навстречу ему движется Должанский в сопровождении надоевшего всем зануды, слегка переменился в лице и совершил военный маневр под названием "бегство", причем даже хромота не помешала ему набрать приличную скорость. Должанский попробовал сунуться к машинисткам, но они предусмотрительно заперлись. Тут в коридоре, на горе себе, показался Степа Глебов с неизменной трубкой в зубах. Он как раз собирался поделиться новостью о том, что Горький не снизошел до интервью Черняку и его секретарь ответил за своего патрона — пришлите, мол, вопросы в письменном виде и таким же порядком получите ответы, а беспокоить Алексея Максимовича личной встречей нужды нет. Степа считал такое отношение унизительным (Черняку, кстати, было совершенно наплевать, потому что поездка к Горькому заняла бы минимум полдня и отняла бы время, за которое он мог накропать еще что-нибудь). Но мнение других Глебова интересовало мало: он мерил всех по себе и всерьез полагал, что Черняк только делает хорошую мину при плохой игре, а на самом деле он, как Степа, был бы не прочь воспользоваться встречей с влиятельным писателем в своих собственных интересах.

— Здорово, старик! — кинулся Глебов к Должанскому. — Слышал, как Алексей Максимыч-то нашего интервьюера отшил? Хо-хо!

Но тут он узнал Петрова, и улыбка покинула его розовое щекастое лицо.

— Никто никого не уважает, — серьезно промолвил полотер, переключаясь на него, — вот, к примеру, пропечатали же вы меня…

Должанский улизнул. В кабинете заведующего сидел Опалин и, хмурясь, слушал его рассуждения о том, что после исчезновения Колоскова по редакции бродят странные слухи — о каких-то грандиозных растратах, например, но все это вранье, и вообще все авансы и прочие выплаты производятся своевременно.

— Стихи для завтрашнего номера, — коротко сказал Петр Яковлевич, протягивая заведующему листок.

Тот взял стихотворение, пробежал его глазами, вздохнул, вычеркнул сначала вторую строфу, затем третью, затем все остальные, кроме первой и последней.

— Отнесите Эрмансу и скажите, что пойдет в печать, если в последний момент не найдется что-нибудь получше… До пяти вечера еще есть время.

— Там Петров, — кашлянув, заметил Должанский.

— Мне уже сказали. — Заведующий поморщился и повернулся к Опалину. — Вот, кстати, Иван Георгиевич…

— Григорьевич.

— Да-да. Смотрите, какой казус: приходит в редакцию человек, городит чепуху, всем мешает, но не буйствует и вроде бы ничего незаконного не делает. Нельзя ли его как-нибудь выставить?

— Это не по моей части, — хладнокровно ответил Опалин. — Скажите, вам известно, что Колосков получал угрозы?

— Угрозы? Хм. Нет, он мне ничего не говорил…

Должанский ушел, а помощник агента угрозыска отправился к главному редактору. Покопавшись в памяти, Оксюкович вспомнил: действительно, Колосков как-то упоминал о том, что нашел у себя на столе какой-то странный листок. Но ни он, ни прочие сотрудники редакции, которым Опалин позже показывал послание с угрозой, понятия не имели, кому могут принадлежать эти каракули.

Глава 19

Приключения носа

Художник Окладский закончил набрасывать на листе бумаги профиль машинистки Лели. Девушка поглядывала на него весьма благосклонно, и он рассчитывал, что ему удастся завлечь ее сегодня в кино, а может быть, еще куда-нибудь.

Затем Окладский принялся рисовать портрет Тетерниковой и изобразил ее за пишущей машинкой. Подумав, он пририсовал Марье Дмитриевне лишнюю пару рук, которой она стучала по клавишам, а потом еще одну.

— Чай закончился, — объявила старшая машинистка. Они сидели в кабинете, как в осаде, и остерегались высунуть нос за дверь, зная, что где-то поблизости бродит страшный Петров.

Проходя мимо с заварочным чайником в руках, Тетерникова бросила поверх плеча Окладского взгляд на его рисунок. По правде говоря, она побаивалась, что он мог изобразить ее чересчур карикатурно, но увиденное ей польстило.

— Как вы думаете, это правда, что Алексею Константиновичу угрожали? — спросила Леля.

— Кому он нужен… — пробормотал Окладский себе под нос. — Спер деньги да и сбежал, а бумажку сам себе подкинул, чтобы следствие вокруг пальца обвести. Вон сколько Беспалов про разных растратчиков пишет, все они одинаковы: наворовать да удрать.

Его слова почему-то наполнили сердца присутствующих тревогой.

— Я спрашивала у Измайлова, есть ли деньги в кассе, — сказала Тетерникова. — Он заверил меня, что все в порядке.

— А что он мог сказать? — Окладский желчно усмехнулся. — Что замредактора все спер?

— Надо у Басаргина спросить, он же общается с этим… из угрозыска, — заметила одна из девушек-машинисток.

— Они сегодня втроем в машине сидели и что-то обсуждали, — гнул свою линию Окладский. — Главред, Поликарп и Антон. Наверняка совещались, как покрыть растрату… А как ее покроешь? Так что я уверен — скоро мы с вами все узнаем, — заключил он.

В дверь снаружи кто-то заколотил:

— Откройте, черт возьми! У меня репортаж горит…