Читаем Иван Опалин полностью

— Я не мог пройти мимо, когда при мне мучили живое существо! — возмущался он, когда Варя заикнулась, что они себя еле могут прокормить — куда им брать кошку.

Так они стали жить втроем. Но кошка, натерпевшаяся от людей, всех боялась, не давалась в руки, не мурлыкала даже и обыкновенно отсиживалась в самых темных углах либо с поразительной ловкостью забиралась на высокие шкафы, где до нее никто не мог дотянуться. Впрочем, несколько раз она ловила мышей и приносила их Варе как доказательство своей полезности. Варя пыталась кошку гладить, но та ускользала и опять забивалась куда-нибудь под мебель. Несколько попыток дать кошке какое-нибудь имя так и окончились ничем — Басаргины не смогли прийти к согласию, а животному, похоже, было совершенно все равно, как его кличут.

Варя опустила руки и сидела, бессильно глядя перед собой. Сегодня до нее окольными путями дошли слухи, что двоюродный брат решил остаться в Германии, куда его так опрометчиво командировали. Значит, их с Максимом уплотнят, и это еще не самое неприятное — не исключено, что их начнут таскать в ГПУ. Знали ли вы о намерениях товарища такого-то остаться за границей? А если знали, почему не предупредили соответствующие органы? Ах, вы уверяете, что не знали? А с какой стати мы должны вам доверять?

Старинные часы степенно откашлялись, загремели внутренностями и пробили шесть. Варя вздрогнула. Максим очень любил их и уверял, что это часы Коробочки из "Мертвых душ" — те самые, которые шипели, хрипели и издавали звуки, похожие на удары палкой по черепкам. Он вообще был большой выдумщик — качество, за которое жена когда-то его полюбила. Зацепившись за малюсенькую ниточку, его воображение плело восхитительные кружева. Но сейчас Варя чувствовала беспокойство.

"Где же он?"

Обычно он приходил домой в пять — старался не затягивать сдачу материала в завтрашний номер и ненавидел давиться в трамваях в час пик. Порою, когда в мире случалось нечто экстраординарное, Басаргину приходилось оставаться во Дворце труда и срочно писать материал, который уходил в типографию позже обычного. Но тогда он звонил домой и всегда предупреждал жену.

"Может быть, я пропустила звонок?"

Она вышла в коридор и, видя, что аппарат свободен, решилась и позвонила Должанскому.

— Он ушел днем с этим… как его… товарищем из угрозыска, — ответил Петр Яковлевич. — Его послали собирать материал, так сказать, на месте… Вы разве не знаете?

— Да-да, я знаю, — быстро ответила Варя. — Максим мне говорил. Большое спасибо, и… извините, что побеспокоила.

Если верить Максиму, Должанский был единственным по-настоящему приличным человеком во всей редакции, но отчего-то у Вари после общения с ним неизменно оставался какой-то осадок, природу которого она затруднялась определить. Петр Яковлевич всегда был с ней безукоризненно вежлив и ни разу не сказал о Максиме дурного слова, но инстинктивно она не доверяла заведующему отделом поэзии, и все тут. Сложно, знаете ли, верить человеку, который — по словам Басаргина — кое-что понимает в литературе, однако ж пропускает в печать следующие строки:

И Петр Яковлевич, кротко переправив "портного" на "столяра" (автор стихов понятия не имел, что верстаки бывают только у столяров), отправил стихи в набор.

— Что они пишут, что они пишут! — восклицал в таких случаях Басаргин. — Немеет человеческий ум! И это печатают!

Да-с, этих печатали, а его зажимали, причем началось все еще в прошлом году, когда у него не взяли книжку рассказов. В этом — в газете перестали печатать его фельетоны, а из рассказов в "Красном рабочем" принимали только самые бледные и незначительные, изъяв из них всю его фирменную иронию, сатирические реплики и вообще все чисто басаргиновское.

И вот, когда он однажды пришел домой в отчаянии и бешенстве, потому что даже в его бледный рассказ Федотов-Леонов запустил свою длань и везде исправил "молодой человек" на "комсомолец", а "девушка" — на "комсомолка", Варя необдуманно сказала:

— Может быть, тебе плюнуть на них и попробовать попасть в театр? Если уж такие болваны, как Летаев с Глебовым…

Она осеклась. Муж глядел на нее больными глазами.

— Не надо равнять меня с этой сволочью, — тихо проговорил он, дернув челюстью. — Я знаю, в жизни я порядочно согрешил, но не настолько же, чтобы меня числили в одной… одной кодле с этими…

После ужина он снова вернулся к разговору, добавив:

— Вообще единственный театр, куда я хотел бы попасть, это Художественный… Но об этом можно только мечтать.

— В Москве есть и другие театры, — сказала Варя.

Басаргин нахохлился и заявил, что ничего не выйдет. Само собой, не прошло и недели, как он начал сочинять пьесу.