Читаем Иван Ефремов полностью

Иван Антонович и Тася много гуляли — вдоль обрывистых берегов Москвы-реки, в полях и по лесным дорожкам, среди берёз и вековых дубов. Благодатная тишина разливалась над Звенигородской землёй. На границе XIV–XV веков в гордом городе на холмах княжил сын Дмитрия Донского Юрий Дмитриевич, князь Звенигородский и Галицкий, правил по чести, растил сыновей, построил храм, который расписывали Андрей Рублёв и Даниил Чёрный. Именно он по древнему праву и по завещанию отца должен был стать великим князем Московским в случае смерти своего старшего брата Василия. Однако митрополит Фотий пригласил его в Москву для присяги сыну Василия, и это заставило звенигородского князя начать борьбу за восстановление справедливости. Юрий Дмитриевич был умён, удачлив в сражениях, «не творил зла» жителям захваченных городов, завоёвывая их уважение. В 1433 году он первый раз занял Москву, в 1434 году пришёл в столицу во второй раз — как великий князь Московский. Здесь он и умер — скорее всего, от яда. Через века Россия пронесла наследство Юрия Дмитриевича: именно он начал чеканить монеты с изображением Георгия Победоносца, копьём пронзающего змея. Монета получила название «копейки» — от слов «копьё». Этот же символ украсил герб столицы.

Звенигородская земля, пропитанная трудом и радостью, рождала восхищение красотой природы, облагороженной человеческими руками. Может быть, потому так любил изображать Звенигород Николай Константинович Рерих, может быть, потому так хорошо работалось здесь Ефремову.

Как когда-то волей князя Юрия Звенигород соединился рублёвскими росписями с Троице-Сергиевой лаврой, так незримым мостом Мозжинка соединилась с Абрамцевом, где родился замысел новой повести, которая за лето выросла в роман «Туманность Андромеды». Почти десять лет Иван Антонович накапливал научные факты, записывал идеи, повороты будущего сюжета — «Премудрых тетрадей» становилось всё больше. Логика и проблематика повести проявились отчётливо, зримо. Сначала писатель думал озаглавить повесть «Великое Кольцо» — так он назвал союз цивилизаций разных планет, но затем центр тяжести изображения сместился: в фокусе должен оказаться человек будущего. Показать, каким он станет, — вот главная задача. Не затухание и обмельчание человечества, как в «Машине времени» Уэллса, а торжество человеческого духа в гармонии с наукой, эмоциональным богатством и физическим совершенством личности.

Фантасты, изображая будущее, вводили в свои произведения образы простака, пионера-первопроходца или чудака-профессора, неожиданно оказавшегося в новом мире. Таким образом, взгляд на общество будущего получался извне. Ефремов поставил себе задачу показать это общество изнутри, погрузить в него своего читателя, окружить реалиями коммунистического завтра. Эффект получился поразительным: не мы с наших узких позиций взираем на незнакомый мир, но свободно живут в нём герои, обращаясь мыслями к прошлому Земли в её развитии, анализируя ход истории, рассказывая об уроках инферно.

К весне 1956 года Ефремов почувствовал, что предварительная работа закончена, пора писать. В тишине весенней Мозжинки время словно придвинулось к очам, сгустилось вокруг писателя.

«…Но прежде чем на бумагу лягут первые слова, первые строчки, я должен до мельчайших подробностей зрительно представить себе ту картину, ту сцену, которую собираюсь описывать. Перед моими глазами как бы должна «ожить» воображаемая кинолента. Только когда на этой киноленте я увижу, словно воочию, все эпизоды будущей книги в определённой последовательности — кадр за кадром, — я могу запечатлеть их на бумаге. И подчас такой период эмоциональной подготовки, когда весь материал, казалось бы, уже собран, продуман, но всё никак не пишется, продолжается довольно долго. Особенно затяжным он был при создании «Туманности Андромеды».

Работа никак не спорилась, не двигалась с места. Я начал было отчаиваться: мой «экран» не вспыхивал внутренним светом, «не оживал». Однако подспудная работа воображения, видимо, продолжалась. Однажды я почти воочию «увидел» вдруг мёртвый, покинутый людьми звездолёт, эту маленькую земную песчинку, на чужой далёкой планете Тьмы, перед глазами проплыли зловещие силуэты медуз, на миг, как бы выхваченная из мрака, взметнулась крестообразная тень того Нечто, которое чуть было не погубило отважную астролётчицу Низу Крит… Фильм, таким образом, неожиданно для меня начался с середины, но эти первые, самые яркие кадры дали дальнейший толчок фантазии, работа сдвинулась с места».[211]