Читаем Иван Дорога полностью

Смотрел я на Аллу и любовался, эта ее сила и простота светились теперь теплым незримым светом. В таких людях очень много чего-то природного цельного живого и мне думается, в тщетных попытках понять именно эту силу, подобных людей записывают в простаки, а их откровенность в глупость. Нет Алла не станет гонятся за призраками моды она носит другую суть, а если когда-нибудь и попробует, то посмеется сама над собой. Она никогда не будет спорить о трактовках творчества Шекспира, ей плевать на труды Белинского, и образ Обломова в русской литературе как архетип. И вот она выпила еще и захохотала над каким-то ее собственным высказыванием, а у меня вновь разыгралась фантазия. Вот же она вся, как на ладони: вот ее будущий муж – крепкий высокий мужик, такой же простой, с хмурым напуском, но добрый по сути. Вот ее дети – трое шустрых карапузов, которые как у всех вырастут незаметно. Вот она сама – пишет письма сыну в армию. Поет раскатистую песню за праздничным столом. Читает сказки внукам, приехавшим на выходные. Вяжет им варежки и носки и все удивляется как быстро они из них вырастают.

Вышел я тогда от нее ошалелый и все вокруг виделось мне словно нарисованным. Так будто ткни пальцем этот пейзаж, то и проткнешь насквозь, как буратино поддельный очаг. Теперь приходилось признать, что жизни то я и не знаю. Оказывается, есть люди, которые живут другими ценностями и те сюжеты что изложены в книгах классиков не канули в лету и есть и теперь – есть всегда. Сопротивляясь своему стыду, я теперь смотрел на мои текущие планы и бог свидетель лучше бы меня стыдил кто-то со стороны, по тому что как судья над самим собой я оказался безжалостно правдив.

В другой раз такая неприятная вещь как правда очевидно подпортила бы мой удобный взгляд на мир, но в этот она выполнила функцию некой губки или абсорбента. И стоило ее эффекту, дающему непривычную реалистичность восприятие мира, схлынуть, как на месте прежних вопросов осталась только легкость и некая лояльность. Кстати теперь это касалось не только Вовы, но и всех подобных ему вообще и мою выгоду от этого переоценить было невозможно.

Оказывается, незаметно для себя самого, я относился и к Вове и приезжим в общем с высокомерием и неким снисхождением, а теперь, когда этого не стало, попытка взглянуть на меня в прежнем качестве натыкалась на провал. Как же я веселился тогда! Тот первый случай, когда я заметил эту перемену стал особенно смешным. Это было на уроке химии и Лилия Абрамовна задала вопрос Вове и получив ответ, по привычке перекинула свое внимание на меня. Я собственными глазами увидел взгляд в никуда. Она смотрела на меня так словно пыталась отыскать того, к кому обращалась раньше, но не находила. С подобным сомнением, наверное, рассматривают пустой дверной проем, в котором боковое зрение уловило движение: линию, пятно, вспышку? Но это был никакой ни бобок, а всего лишь я. Оценивая свои ощущения я уже более или менее почувствовал собственную перемену, хоть и не мог целиком ее объяснить, но память об этом ее взгляде «насквозь», до сих пор не дает забыть о возможности лицезрения себя самого со стороны.

Конечно нужно сказать и о том, что некоторое время мне пришлось привыкать к этому непонимающему взгляду всех моих знакомых. По сути говоря в этот период отношения с людьми существенно обострились, кроме того мою компанию могли терпеть только те, кто уже более или менее разобрался, кто он сам. А те, кто допускал неопределенность совершенно перестали выносить меня. Моя оценка тех же самых одногруппников претерпела такую же трансформацию, что и отношение общества ко мне. Теперь я безошибочно отличал в нашей лихой ватаге, людей со стержнем от других, только подделывающих обладание им. Оказывается у многих это выходило очень правдоподобно. Хорошо сказал по этому поводу Дэн, хотя он просто наблюдал и с ним я никакими мыслями по этому поводу не делился: – «Ваня, на тебе людей можно проверять – быки из стада, тебя терпеть не могут!».

Эту мою перемену само собой не могла не отметить Надя, она же и подсказала мне ответ на текущее положение моей личности. И сделала это так, как могут только женщины: точно, случайно и в вопросительно-утвердительной форме: – «Ваня, ты как-то повзрослел!?». Все тут же встало на место и уже не нашло и намека на внутренне сопротивление, сменив вопросительный знак, застрявший в уме, на точку, с открытым пустым пространством за ней.

Вскоре эти дурацкие соревнования остались позади. К декабрю я попривык к своему новому состоянию и стал считать его нормой. Тогда же крепко задумался, как я могу помнить прежнее состояние и оценивать текущее при условии моей перемены? Кто такой тот который может их помнить и сравнивать? Так словно внутри есть нечто постоянное которое не подлежит перемене и только и делает что наблюдает? Но уже наступающий новый 2000-й год подмял все мои экзистенциальные мысли под свой праздничный каток и размазал по дорожной наледи…и слава богу – им там самое место.