Читаем Южные Кресты полностью

Неизбывно стремление одних людей ограничивать свободу других. Если бы в человеке отсутствовала эта пагубная страсть, на землю давно снизошло бы Царствие Божие в полной красе. Но, увы, при рождении в каждом из нас поселяется крошечный деспот, который намерен диктовать свою волю окружающим до самой смерти, а если получится, то и после нее, простирая в будущее, как щупальца мертвого осьминога, жалкие пункты своего завещания. Было бы полбеды, если бы одна половина человечества рождалась, чтоб повелевать, а другая – чтобы подчиняться. Тогда бы они быстро договорились. Но нет! Всяк человек рождается свободным, но в то же время деспотом и поработителем, и в сем и заключается самое болезненное и неразрешимое противоречие человечества! Руссо писал, что тюремщики, порабощая других, порабощают себя.

Отчего-то все освободители, которые выпадают на пожухлую долю человечества, со временем превращаются в еще больших поработителей, чем те, с кем они боролись!

С нескрываемым любопытством Ганс Касторп приглядывается к болезни и смерти, думает о рождении, смене поколений, читает книги о системе кровообращения, строении кожи, и постепенно поднимается «к той разновидности гуманизма, который не отвергает мысль о смерти и все темные, таинственные стороны жизни, не пытается с рационалистическим презрением забыть о них, а включает их в себя, не давая им, однако, взять верх над собой». Сеня тоже пытался найти баланс между собой и окружающим его бредом. Он много читал, беря книги в тюремной библиотеке. Он старался приспособиться, притереться, и если не принять этот бред, то хотя бы создать видимость того, что с ним не происходит ничего необычного и нестерпимого. Иногда Сене это удавалось. Иногда он даже забывал, кто он такой и где находится. Иногда ему даже казалось, что так было всегда, что вся его жизнь прошла в этой тюрьме, а все, что было до, и, возможно, будет после, – только призрачный мираж, и не стоит думать о нем.

Так уж устроено англоязычное общество, что все у них принято заворачивать в обворожительную упаковку, называть соблазнительными словами, а потом – хлясть! – и все то же самое, что и всюду.

Один известный узник, кажется Мандела, говаривал: «Тюрьма – она и в Африке тюрьма!» Конечно, материальная разница существует. Есть страны, где тюрьмы представляют собой гнилые ямы, куда швыряют десятки людей, кормят их, как скот, и все называют своими именами, без прикрас.

Гордые потомки Альбиона, конечно же, себе такого не позволяют. Они именуют тюрьму «исправительным учреждением», разрабатывают разные программы «восстановления» заключенных, и если почитать рекламный проспект (да, и такое бывает) очередной тюрьмы, то кажется, что речь идет о доме отдыха.

Но как бы соблазнительно ни описывали гордые англосаксы свои тюремные кущи, – тюрьма всегда остается тюрьмой. Посадите животное, привыкшее к свободе, в клетку – и оно начнет метаться и страдать. Так же и человек – не может он спокойно относиться к своему заключению. Хотя все, конечно же, зависит от человека. Кто-то относится к отсидке как к работе, ну например Ицик и Коби – агенты израильской разведки…

Сеня же страдал от каждой минуты, проведенной в заточении, и поэтому ему точно уж следовало бы считать год за три…

Тюрьма, в которой отбывал свое наказание за несовершенные преступления Сеня, когда-то была древней крепостью, по форме похожей на крест. И Сеня чувствовал себя погребенным здесь, как в могиле. Этот крест с двумя поперечинами и стеной по периметру стал для Сени всем его миром, сузившимся до этого закрытого пространства неволи. Пространства между поперечинами и периметром служили прогулочными дворами. Каждая поперечина – самостоятельное отделение. Были отделения для инвалидов, для извращенцев и для «нормальных», причем в Сениной тюрьме на десять отделений с извращенцами было только два для «нормальных» заключенных. Было здесь и отделение для осужденных перед рассылкой в другие тюрьмы. А в большом дворе, обустроенном тренажерами, туалетами и двумя таксофонами, вершились судьбы узников – здесь били, иногда даже резали, курили наркоту…

Так что легенды про мягкие условия в тюрьмах в западных странах правдивы только отчасти.

Помимо древнего «Креста» был у этой тюрьмы и современный комплекс. Отделение строгого режима представляло собой полностью закрытое, глухое здание без дворов. Выход из камер – на один час в день в коридор. Общий режим предусматривал камеры-одиночки с мебелью из железа. Отделение легкого режима – подобие лагеря из деревянных бараков, тянущихся вдоль ограды, с воротами, газоном и даже спортплощадкой. Здесь заключенные в течение дня работали на бетонном заводе или в мастерских, и только в девять вечера их запирали в бараки.

Сеня понимал, что в тюрьме надо правильно понять расстановку сил. Нельзя примыкать ни к одной из враждующих группировок, иначе несдобровать. Могут и подрезать ненароком.