Читаем Юная Венера полностью

Секпул сидела на соседнем диване, в слабом свете ночника склонившись над гадальными костями, в той же позе, в какой он увидел ее впервые. Он подошел, и венерианка подняла голову, позволив ему взглянуть. Всего четыре символа. Основанием служила пластинка не толще листка бумаги, светящаяся изнутри, с нарисованной сеткой четыре на четыре. Довольно замысловато для шаманки, живущей на заре времен. Но недостаточно, чтобы просчитать судьбу высокотехнологичной цивилизации.

Но сетка четыре на четыре являлась достаточно сложной матрицей.

– Знаки означают вехи твоей собственной жизни, – сказал он. – Ты выложила их затем, чтобы предсказать судьбу своего народа, так я понимаю это. Ты объяснишь мне, как это работает?

Три плоские палочки, завернутые в клочок узорчатой ткани, – это прошлое.

Блестящее перо или рыбья чешуя на серебряной проволоке – то, что может произойти. Или скорее: событие вероятное, в зависимости от условий.

Сморщенный пучок коричневых, жилистых волокон, видимо, обрезков корней, – то, что есть.

Черный камень, гладкий, словно обсидиан, – это Истина.

Переводчик оказался бессилен передать истинный смысл сказанного. Форрест спрашивал, и она отвечала ему жестами – универсальным, вневременным языком.

Все ли из того, что ты видишь, сбывается?

Если ты знаешь так много, то должен знать и то, что это глупый вопрос.

Затем она улыбнулась. Сжав черный камень в кулаке, она положила свободную руку ему на грудь, туда, где билось его сердце. Но когда я знаю, что права, то, как бы предсказание ни было невероятно, я оказываюсь права…

Внезапно Форресту стало неловко.

Секпул убрала гадальные принадлежности в мешочек и надела его на шею. Вскоре она крепко заснула, но он не спал. Секпул, Секул, Песня Леса, шаманка. Способен ли он действительно понять ее? Это казалось невозможным.

Их прибытие на станцию Тессера было столь же знаменательно захватывающим, как и наступление тьмы. Ее город, небесный плот размером с Манхэттен, встречал их. Пришвартованный исполинскими канатами, он висел возле отвесного края плато Тессера рядом с вокзальчиком канатной дороги. Форрест наклонился и заглянул под днище города, когда они поднимались по трапу: огромные дирижабли, перетянутые сетью, парили рядами, связанные в гигантской решетчатой раме.

– В отличие от городов, находящихся в верхних слоях атмосферы, – заметила Секпул, – наши города созданы из живых материалов. Естественные колонии растений-пузырей при цветении обеспечивают нас герметичным материалом: от маленьких шариков, размеров с таблетку, до гигантских, словно горные вершины. Мы собираем их и используем для ремонта.

– Потрясающе, – сказал Форрест, и она засмеялась. – Расскажи о Гемине. Если ты хочешь.

– Конечно.

Она рассказала, что ее город, Лэситан, возглавляет альянс свободных и независимых облачных городов, известный как Союз. Другое крупное объединение городов – Империя, военное государство с центром на огромном летающем острове под названием Раптон. Между Империей и Союзом сейчас формально объявлен мир, но тайные маневры друг против друга не прекращались; именно это положение тайной войны и стоило Гемину жизни. Истинная история того, что произошло, не разглашалась, она могла стать поводом к войне. Согласно официальной версии, его убили в результате инцидента в пещере, во время спелеологической экспедиции ко дну древнего океана; и, к несчастью, извлечь его тело не представлялось возможным.

– Это была геолого-разведочная экспедиция, – рассказывала Секпул, – на спорной территории, где имелись богатые залежи полезных ископаемых, и исследователи вместе с Гемином попали в беду. Сыну вообще не следовало там находиться.

Наконец Секпул с Форресом высадились, улыбаясь приветствующей их делегации, как были, прямо в накидках и обтрепанной пустынной форме. «Человека с небес» тут же окружили чиновники и репортеры. Прошло довольно много времени, прежде чем он снова смог остаться наедине с Секпул.

Форрест никак не мог привыкнуть к яркому свету после долгого пребывания во тьме: Лэситан дрейфовал, влекомый сильным ветром, и все его обитатели даже если не спали, попрятались по домам. Но вскоре город, прежде, словно арктическая ночь, тихий, стал оживать.