Читаем Итоги № 46 (2013) полностью

— Между тем складывается впечатление, что у правительства есть какие-то тайные знания по поводу того, что цены на нефть упадут, причем надолго. И оно готовится к этому: перекраивается бюджет, на бытовом уровне появляются новые акцизы, штрафы, премьер-министр безработицей пугает...

— Никакого тайного знания нет. Есть прогноз до 2016 года. Мы подготовили прогноз до 2030 года, по которому ожидаем некоторого снижения нефтяных цен с нынешнего уровня примерно в 108 до 90 долларов за баррель в течение трех-четырех лет. Затем постепенный небольшой их рост. Но это в номинальном значении. С учетом инфляции по доллару, видимо, это не рост, это тоже некоторая стагнация. Потому что есть набор факторов спроса и предложения. Есть факторы спроса, связанные с прогнозом роста мировой экономики, и есть факторы предложения, связанные с появлением новых альтернативных источников энергии — сланцевый газ, сланцевая нефть. Они находятся между собой в некотором балансе. Поэтому, с моей точки зрения, нет проблемы спада цен на энергоносители, просто не будет их постоянного роста. Ничто больше не упадет с неба, за все нужно будет бороться и работать.

— Но ведь 90 долларов за баррель — это тоже очень неплохо.

— Совсем неплохо.

— Тогда что происходит: нефть перестала быть нашей кормилицей, панацеей от всех хворей?

— Во многом перестала.

— То есть экономическая модель дает сбой?

— Безусловно, это проблемы модели экономического роста. До последнего времени он во многом провоцировался тем, что Соединенные Штаты накапливали отрицательный баланс по счету текущих операций, по торговому балансу, завозя все, что им нужно по импорту, а этому противопоставлялся капитальный счет, высокий государственный долг, который это уравновешивал. И мировая экономика получала огромные обороты по ликвидности. Сейчас Америка более самодостаточна: сланцевый газ, сланцевая нефть, снижение сальдо текущего и капитального счетов.

Попросту говоря, были «мировой город» Америка и «мировая деревня» Китай. Мировая деревня производила товары с очень низкими издержками, продавала их в мировой город. Мировой город платил за это мировой деревне, а та эти деньги вкладывала в инвестиции в мировой город. Вот так и жили. Такой двухполюсной системы больше не будет. Мировая торговля станет расти гораздо меньшими темпами, чем темпы мирового экономического роста. Китай больше зависит от внутренних инвестиций, внутреннего потребления. Индия будет от этого больше зависеть. И мы тоже.

Но рост нашего внутреннего потребления, который сейчас довольно высок, поддерживается, в том числе зарплатами бюджетников — благодаря известным президентским указам. И он также наталкивается на ограничения. Потому что зарплаты становятся фактором требований в коммерческих секторах, где они превращаются в издержки. Плюс к тому — потребительский кредит, который поддерживал потребительский спрос: сейчас его доля уже не так высока. Потребительский рынок в целом поддержит экономический рост, но опять же не так существенно. Потому что все будет упираться в инвестиции: будем мы вкладывать в экономику или нет. Мы — как государство и мы — как бизнес, которому государство помогло, создав комфортные условия, а также иностранные инвесторы. Ничего другого придумать невозможно.

— Возвращаясь к модели. Сланцевая революция не создает мотивацию для управленческой революции у нас в России?

— Это очень громкие слова — «сланцевая революция». Революции нет. Просто возникают большие зоны энергетической самообеспеченности. И расчет на то, что экспорт энергоносителей станет определять экономический рост, не будет работать. Это серьезный вызов, новые правила игры. Государственные менеджеры и менеджеры бизнеса должны научиться управлять издержками. Это даже на бытовом смысле понятно. Если у тебя нет жестких ограничений по доходам, то нет и оснований работать с издержками. Но мы вступили в полосу жестких ограничений, прежде всего по доходам, связанным с экспортом и с потребительскими секторами. В этой ситуации каждодневная работа по управлению издержками становится категорическим императивом.

— Тем не менее одним из драйверов роста все-таки остается потребительский спрос.

— Это факт.