Читаем История полностью

Что касается языка, то следует обратиться к анализу тех средств, которыми он пользовался. Язык Льва Диакона самым тщательным образом изучен Газе с филологической точки зрения. В первую очередь Газе отмечает заимствования из лексики и стилистики историка VI в. Агафия. Стараясь усвоить его словарь, Лев Диакон невольно проникается и свойственным этому автору пониманием отдельных фактов. Многие современные ему события он описывает в духе и даже в образах историографии VI в. Словоупотребление Плутарха, Иосифа Флавия, Прокопия прямо или опосредованно широко применяется Львом в его изложении. Следует, однако, отметить, что эти заимствования касаются только словоупотребления — нет ни одного примера сравнений героев «Истории» Льва Диакона с героями Агафия и Прокопия. Если и встречаются параллельные образы, то они заимствованы только из мифологии или из Гомера. В целом все-таки Лев пользуется в основном языком ранневизантийского общества, усваивая вместе с этим и общие элементы мировоззрения того времени.

Все позднеантичное у Льва Диакона, как и у других византийских авторов ранней и современной писателю Византии, переосмыслено в духе христианства. В текст вводятся не только отдельные термины, но и целые библейские выражения. Эта смесь лексики авторов VI в., а также Ветхого и Нового заветов составляет тот традиционный фонд, который явственно отразился в повествовании Льва Диакона.

Конечно, речь идет не о том, что Агафий и Прокопий, Новый завет и Иосиф Флавий, Гомер и Плутарх являются непосредственными источниками «Истории» Льва Диакона, однако заимствования именно из этих источников «маскируют» колорит и специфику описываемой Львом современности. Как в картинах сражений, о которых рассказано в «Истории», так и в образах императоров, патриархов и стратигов постоянно чувствуется это влияние.

Что касается источников Льва Диакона в подлинном смысле слова, из которых он отбирает фактический материал, то, помимо личных наблюдений и услышанных им рассказов, в качестве придворного дьякона он мог опираться и на официальные записи о событиях (Карышковский. 1951; Каждая. 1961). Выразительным аргументом в пользу существования таких официальных записей о событиях является включение в придворную «Книгу церемоний» главы о вступлении на престол Никифора Фоки, где проведена откровенно официозная версия событий (см. дополнение четвертое). Такого рода записи (можно быть уверенным в этом) делались и о других событиях. Ничем иным нельзя объяснить совпадения данных и некоторые взаимно дополняющие друг друга сообщения у Скилицы и Льва Диакона. Безусловно, Лев был знаком и с житийной литературой: манера прославления им аскетизма свидетельствует о его начитанности в агиографии. Неизвестно, впрочем, знал ли он труд Симеона Метафраста во время написания своей «Истории»; Лев упоминает Метафраста, но говорит о нем только как о прорицателе (X, 6).

M. Я. Сюзюмов (1916) и П. О. Карышковский (1951) считают возможным предположить, что существовал исторический труд, для которого характерна благожелательная позиция в отношении к роду Фок и неблагоприятная — к представителям правящей Македонской династии, что этот труд и послужил главным источником для Льва Диакона в первых пяти книгах его «Истории» и что одновременно существовал особый труд, составленный в резко враждебных тонах к Никифору Фоке. Упомянутые особенности творчества Льва определили черты традиционализма его исторической «концепции» — такие, например, как византийский («римский») патриотизм (ведь при Агафии Византия была повелительницей почти всей древней ойкумены), неизменное почтение к церкви и патриархам, уважение к синклиту и — самое главное — преклонение перед византийской аристократией. Что касается народа, то автор демонстрирует полное к нему уважение, если народ восторгается своими правителями — светскими и духовными. Но тот же Лев проявлял полное презрение к народу (подобное гомеровскому к «ничтожному» Ферситу), если низы дерзали на самостоятельные действия.