Читаем Исповедь царя Бориса полностью

В маленькой комнате квартиры была, по-видимому, спальня, а кабинетом Гоголев называл часть большой комнаты, отгороженную книжным стеллажом. Здесь у окна стоял старенький двухтумбовый письменный стол и удобное новенькое офисное вращающееся кресло на колёсиках. Из правой тумбы были вынуты все ящики, и на их месте сверкал светодиодами системный блок компьютера. На столе мерцал абстрактной заставкой плоский монитор, некогда белая клавиатура посерела, некоторые буквы наполовину стёрлись. Дверь слева от стола вела на захламлённую лоджию.

— Вот здесь я работаю по утрам, — вздохнул Гоголев. — Как видишь, нам тут будет тесновато, так что давай перейдём в зал.

Они обошли книжный стеллаж и устроились на двух низких потёртых креслах, между которыми втиснулся журнальный столик. У стены напротив оказались тумба с новеньким жидкокристаллическим телевизором и сервант, за стеклом которого виднелись стопки тарелок, несколько сервизов и рюмочных наборов.

— Итак, что же тебя интересует? — спросил Лидина Гоголев, поглаживая вспрыгнувшую ему на колени старую трёхцветную кошку. — Только учти, я пока согласен на беседу, а не на публикацию интервью.

Игорь вытащил плейер, включил его на запись и положил микрофоном вверх на журнальный столик.

— Когда и как всё началось? Что подвигло тебя к написанию прозы?

— Вообще-то я начал со стихов, — откинул голову на спинку кресла Гоголев и прикрыл глаза, словно белый потолок слепил его. — Это было в Угличе. Я там родился и жил до поступления в московский институт. В Коломну-то меня прислали по распределению, но я так здесь и остался.

Словом, было это наверно в классе пятом. Я влюбился в одну девочку с нашего двора. Назовём её, скажем, Света. Она была на год младше меня, а потому мы учились в одной школе, но в разную смену, и виделись только по вечерам и выходным. И вот у нас завязался роман в письмах. В компании ребят и девчонок мы старались не обнаруживать свои чувства, так как не хотели, чтобы нас травили дурацкими насмешками.

Помнится, я тогда учился во вторую смену, а Света — в первую. Когда я приходил в школу, мы незаметно для окружающих в раздевалке обменивались записками. По выходным мы, как шпионы какие-то, пользовались тайниками. У нас было несколько таких точек на разные случаи жизни.

Это случилось зимой. В порыве чувств я написал такой стишок:

Я тщательно переписал его на вырванный из тетради листок, как обычно, сложил записку солдатским треугольником и в школе передал своей любимой.

Ты не представляешь, Игорь, как для меня бесконечно тянулся тот день! У Светы были строгие родители. Они заставляли её делать уроки сразу по возвращении из школы, чтобы успеть их проверить вечером, потому что утром им, как и всем, надо было спешить на работу. А потому гулять во двор она выходила часов в семь вечера, а в девять её уже загоняли домой спать.

Но я не выдержал, и пошёл к её дому уже в шесть часов, сразу же, как пришёл из школы. Болтаться там на виду у ребят было чревато ненужными вопросами и подозрениями, а потому я незаметно юркнул в подъезд и решил подняться на второй этаж, чтобы там дождаться выхода любимой и узнать её мнение о моём стишке. Я был в валенках, шёл практически бесшумно, и целующаяся у батареи парочка заметила меня только в последний момент.

Это была она! А парень оказался дебилом-второгодником, которого учителя с огромным трудом дотянули до восьмого класса и с нетерпением ждали того момента, когда окончательно избавятся от него, так как ни в какой девятый класс тот, разумеется, переходить не собирался.

— Подсматриваешь? — ощерился мой неожиданный соперник и без дальнейших разговоров засветил мне в глаз.

Не помню, как я оказался на улице, сунутый горящим от унижения и боли лицом в сугроб. Но сквозь шум в ушах всё же услышал полный злобы голос:

— Если хоть слово кому скажешь, голову оторву!

Света потом не раз пыталась со мной встретиться, объясниться, даже подсылала свою подругу с записками, так как к тайникам я больше не подходил. Но я не смог её простить. И стихов с тех пор не пишу.

— Да уж, — Лидин постарался сохранить невозмутимый вид, потому что вместо сочувствия оскорблённому в своей первой любви юному Коле Гоголеву ему ужасно хотелось смеяться. — И что же было потом?

— Об этом мы поговорим в следующий раз, — посмотрел на часы Гоголев. — Уже почти шесть, сейчас придёт моя жена, и у нас есть планы на этот вечер.

— Ты женат? — удивился Лидин. — Давно?

— Года два, — невозмутимо ответил Гоголев. — Как вышел на пенсию, так и окрутила меня моя Маша. Помнишь её? Поварихой у меня на турбазе была. Когда поняла, что жениться на ней я не собираюсь, назло мне выскочила замуж, можно сказать, за первого встречного. Через год родила мужу сына, а ещё через год опять попросилась ко мне на турбазу поварихой, и у нас всё закрутилось вновь.