Читаем Исповедь маркизы полностью

То, что я увидела в Люксембургском дворце, отнюдь меня не прельщало, и я была очень рада, когда г-жа де Парабер встала, собираясь уйти. Мы наблюдали за туалетом госпожи герцогини Беррийской, которая со слезами, причитаниями и вздохами водрузила на голову рубиновую диадему, утешая себя надеждой, что посол Баварии не появится раньше следующего дня.

— Тем временем, — прибавила принцесса, — он передумает, и нам придется иметь дело с другой его причудой.

— Ах, сударыня, — ответила маркиза, — как вы терпите от господина де Риона то, что я не позволила бы вашему досточтимому отцу!

— Ворон ушка, это нельзя сравнивать. Сегодня вечером я обещаю вам отужинать в Пале-Рояле и позабыть на несколько часов о том, что заставляет меня забыть обо всем на свете.

Принцесса произнесла несколько очень любезных фраз в мой адрес; она уговаривала меня приезжать еще; признаться, мне не очень-то этого хотелось, однако позднее я еще бывала у нее.

Когда мы сели в карету и остались одни, маркиза заявила с брезгливым видом:

— Тьфу! Все это мне противно; поистине, я думаю, госпожа де Сабран права.

— Что же сказала госпожа де Сабран?

— На днях, ужиная со всеми нами в замке Ла-Мюэтт у госпожи герцогини Беррийской, она произнесла меткие слова, которые невозможно забыть.

— Что же именно?

— Она сказала, что сначала Бог создал людей, а затем из оставшейся грязи слепил души принцев и лакеев. Это чистая правда, уверяю вас. Вот внучка французского короля, позволяющая какому-то некрасивому, глупому и бесталанному гасконскому последышу втаптывать ее в грязь лишь потому, что у него повадки грузчика и он будто бы ее бьет. Разве это не позор! Готова поспорить, что он уже заставил принцессу снять украшение и собирается подбить ее еще на какую-нибудь новую выходку. Она всегда была такой.

— Неужели?

— Конечно! Через две недели после своей свадьбы — не венчания, а… прочего, когда девице едва минуло шестнадцать лет, она влюбилась в Лаэ, конюшего господина герцога Беррийского; сначала принцесса ни в чем ему не отказывала, а потом не придумала ничего лучше как сбежать с негодяем, оставив свои алмазы у горничной и украв у отца пятьсот тысяч ливров, и упиваться романтической любовью в Голландии или Англии.

— Разве такое возможно?

— К счастью, Лаэ испугался за свою шею и во всем признался господину герцогу Орлеанскому, который забрал драгоценности и деньги, уговорил дочь принимать любовника при закрытых дверях и даже не решился ее бранить… Он боялся ее больше, чем самого Людовика Четырнадцатого, и все потому, что воспринимал ее как тирана. Бедный Филипп! Он никогда не осмелится перечить слабому существу и не сможет отказать тому, кто не умеет защищаться.

Вам совершенно ясно, что все это крайне удивило меня, жившую провинциальными представлениями. Я была сама не своя и испытывала настоятельную потребность вернуться домой, чтобы привести себя в чувство — моя голова шла кругом. Я попросила маркизу отвезти меня домой; она некоторое время убеждала меня отправиться в Оперу; я поблагодарила маркизу и отказалась: мне в самом деле было плохо; она взяла с меня слово встретиться с ней на следующий день, и мы расстались.

На лестнице я встретила свою родственницу, которая быстро прошла мимо и лишь поздоровалась со мной: можно было подумать, что у меня чума. Я не была еще настолько закаленной, чтобы не переживать из-за этого, однако не стала требовать объяснений, будучи слишком гордой, чтобы оправдываться перед кем бы то ни было. Мой слуга ждал на верхней площадке лестницы и очень почтительно вручил мне письмо, на которое давно ждали ответ. То было послание от мадемуазель Делоне, приглашавшей меня от имени герцогини Менской приехать на следующий день в Со. Нас ждали бессонная ночь и прием в кавалеры ордена Пчелы; к тому же все рассчитывали, что я приму участие в спектакле: мне заранее подобрали великолепную роль; за мной должна была прибыть карета принцессы — будучи дебютанткой в свете, я могла еще не иметь своего выезда.

Час от часу не легче! Теперь меня приглашали в Со, и я не знала, что делать. Невозможно было отказаться. Но что бы стали говорить в Пале-Рояле? Я была так молода и совсем одна — немудрено было запутаться во всех этих интригах. Как я уже сказала, мной владело одно чувство: удивление. Любопытство понуждало меня отправиться в Со. Вокруг столько говорили об этом дворе, о том, что там происходило, о необычайно странном образе жизни герцогини Менской и развлечениях, которые она предлагала своим друзьям! Итак, я сделала приготовления к отъезду, написала г-же де Парабер, что завтра мне будет некогда, ничего больше не уточняя, и принялась размышлять в своей комнате над тем, что мне довелось и еще предстояло увидеть.