— Правда ли, — продолжала я, — что однажды после охоты вы приняли внучку Генриха Четвертого за своего камердинера и приказали ей: «Луиза Бурбонская, сними с меня сапоги!»?

Герцог издал негодующий вопль:

— Помилуйте, сударыня, какой болван вам это сказал? Не вздумайте когда-нибудь еще это повторить, не то люди могут подумать, что вы знаетесь с лакеями. Чтобы я, Антуан де Номпар де Комон, говорил так с Мадемуазель! С Мадемуазель — самой гордой, самой надменной принцессой на свете! Те, кто передает эти дурацкие слова, наверное, забыли о Фронде, о взятии Орлеана и пушке Бастилии? Ах! Ей-Богу, если бы кто-нибудь, даже Людовик Четырнадцатый, даже самый милый ее сердцу любовник посмел обратиться к Мадемуазель с подобными словами, он бы не вышел от нее живым — она несомненно приказала бы выбросить его в окно; слава Богу, что она не подражала скорой на расправу Кристине Шведской, которую отнюдь не осуждала, а скорее оправдывала, говоря: «Раз этот человек проявил неуважение к королеве, она правильно его наказала, ведь он был ее слугой».

— Но вы, вероятно, не были ее слугой?

— Нет, я был ее мужем; это значит, что Луиза Бурбонская и Антуан де Номпар весьма походили друг на друга.

— Ну, я вижу, что вы куда искуснее говорите, нежели действуете, и это меня успокаивает, но для чего прививать вашему племяннику такие странные манеры? Кем вы собираетесь его сделать?

— Своим мстителем, черт побери! Мне надо свести счеты с домом Бурбонов; я держу на них обиду за тюрьму, ссылку и прочие невзгоды; эта милая герцогиня расплатится за остальных.

— Вы обязаны этому бедному дому Бурбонов не только этим.

— Чем же еще, сударыня?

— Очевидно, вашими деньгами. Разве самая солидная часть вашего состояния приобретена не за счет того, что вам дали Бурбоны?

У герцога на все был готов ответ, но на этот раз он онемел.

Вернемся, однако, в Люксембургский дворец, к этому невероятному ужину, о котором я не посмела бы рассказать, если бы при подобных сценах не присутствовали еще две сотни свидетелей.

Господин де Рион принялся шутить с маркизой, все время возвращавшейся к теме траура и диадемы и никоим образом не упускавшей своей добычи. Граф был недалеким человеком, он запутался в собственных словах, и от этого его настроение испортилось. Он по-прежнему вел себя безупречно с г-жой де Парабер, но с принцессой обращался так, что способен был довести ее до слез.

— Право, я не знаю, что делать, — сказала эта несчастная женщина, — я никак не могу вам угодить. По-моему, вы относитесь ко мне как к рабыне; ваши капризы мне в конце концов наскучат и…

— Баба-ба! Надо приструнить свою гордыню, сударыня, иначе вы будете и дальше делать только глупости и считать себя выше императриц. Ваши недавние выходки в Париже были небывалой наглостью!.. И это когда там находился король!.. Слышал ли кто-нибудь о подобной дерзости? А ваши гвардейцы в театре, а трон, сидя на котором вы принимаете послов! Оставьте, сударыня, оставьте, надо внушить вам, что вы сделаны из такого же теста, как мы, и время от времени напоминать вам о том, что вы топчете ногами, а не то вы можете стать хуже Сатаны и быть низвергнутой, как он; такое напоминание пойдет вам на пользу.

Госпожа Беррийская плакала от досады; эта необычайно властная и вспыльчивая женщина едва сдерживала свою ярость. Госпожа де Муши смотрела на все с легкой улыбкой, объяснившей мне многое. Я уже тогда была наблюдательной.

— Я пожалуюсь отцу, — в итоге заявила герцогиня.

— В этом нет никакой нужды, сударыня. Господину регенту незачем знать о том, что происходит между нами. Раз уж мои привычки вам не по нраву, я уезжаю, и это не составит для меня никакого труда. За исключением вас, я ничем не дорожу в этих краях; я вернусь в свои горы и буду охотиться там на зайцев и гоняться за волками. Поскольку вы отплатили мне черной неблагодарностью за всю ту приязнь, что я к вам питаю, я был бы не прав, продолжая вам докучать. Прощайте, сударыня!

— Нет, нет! — вскричала молодая сумасбродка и, заливаясь слезами, бросилась к своему мучителю.

— Ах, сударыня, позвольте ему уехать! Вокруг хватает статных молодых людей, достаточно сильных, чтобы сразиться с этим крепким малым, который вас так очаровал, достаточно умных, чтобы заткнуть ему рот, и достаточно грубых, чтобы издеваться над вами, как он; раз это вас забавляет, вы только выиграете от такой замены.

Но герцогиня относилась к этому иначе; она окликнула графа, и в самом деле собиравшегося уйти, и нежно ему сказала:

— Я надену рубиновую диадему.

— Надевайте хоть черта, если хотите, только не обращайтесь со мной так впредь, тем более в присутствии очаровательной дамы, которая видит меня впервые: что она обо мне подумает? Однако это вы во всем виноваты.

Я прекрасно помню, о чем тогда думала, но не скажу: вы и сами догадываетесь.

XIX