— Выбирайте, ваше высочество; я не та женщина, которая будет вам перечить.

— Вернемся к госпоже де Фаларис. Что вы ей оставляете?

— Вы не догадываетесь?.. Мою репутацию.

Мы все расхохотались.

— О! Смейтесь, смейтесь! Это не такая уж легкая ноша. Что обо мне говорят? Во-первых, что я убиваю своих поклонников! Госпожа герцогиня, все те, кого вы убиваете, превосходно себя чувствуют, и, как только что было замечено, имей вы такую же привычку, сегодня вечером мы ужинали бы в женском кругу.

Госпожа де Фаларис ничего не поняла; она смеялась, потому что все вокруг смеялись.

— Скажите, наконец, что вы мне завещаете; вы слишком долго заставляете меня ждать.

— Представьте-ка, что меня больше нет; я оставляю вам знаки почтения, комплименты и лесть; я оставляю вам своих друзей, однако не ручаюсь за их преданность. Я также оставляю вам своих врагов: придется смириться с этой обузой. Оставляю вам любовь и сердце господина герцога Орлеанского — место для безвозвратного вложения средств. Оставляю вам принца, которого надо развлекать, придворных, которых надо принимать, клевету, которую надо опровергать, ложь, которую надо говорить, все это снаряжение глупости, которая мне надоела, и желаю вам быть столь же счастливой, как я.

— Пока вы еще живы, — произнес герцог де Ришелье вполголоса, — вам следовало бы оставить ей свой ум.

— О Боже! С какой стати? Она наверняка не сумеет им воспользоваться.

Регент помрачнел — такое случалось с ним чаще, чем полагают; он поцеловал руку маркизы де Парабер и сказал:

— Вы мило шутите, но это жестоко по отношению ко мне, и я прошу вас прекратить.

— Я проявляю жестокость по отношению к вам? О монсеньер, поверьте, я об этом даже не подумала. Меня попросили огласить завещание, и я это сделала; я распорядилась тем, что мне принадлежит. Разве мы не вправе выбирать себе наследников?

Господин де Лозен, впервые ужинавший в Пале-Рояле, внимательно слушал и не сводил глаз с этой необычайно живой, откровенной и дерзкой в речах женщины, и она прекрасно это видела; внезапно маркиза повернулась к старому герцогу и спросила его мнение об этом дележе наследства и о тех, кого она называла преемниками Александра Македонского.

— Я полагаю, сударыня, что вы забыли о моей соседке, которая, тем не менее, все же достойна упоминания, — заявил он, указывая на меня.

— О! Мне незачем ей что-либо давать, она возьмет свою долю сама. Если бы я что-нибудь и завещала маркизе, так это мою вдовью вуаль, при условии, что она, подобно мне, запрет ее в каком-нибудь ящике. Что касается вас, я завещала вам записные книжки с условием, что вы ими воспользуетесь и расскажете о своей блестящей молодости, когда дамы вас обожали и когда вам предстояло милостью любви породниться с самим королем. Ну как, сильно ли изменились с тех пор времена? Отвечайте.

— Сударыня, изменились три обстоятельства: времена, люди и я сам, причем в этом перечне я изменился меньше всего.

— А женщины?

— Они изменились по отношению ко мне, но, на мой взгляд, они остались прежними для преемников Александра Македонского; каждый из нас — отчасти его преемник, по крайней мере, в собственных глазах.

— Неужели никто из нас не напоминает вам женщин былых времен? Похожа ли какая-нибудь на Великую Мадемуазель? На госпожу Монако?

— Не говорите мне о Мадемуазель, — ответил старик, напуская на себя сокрушенный вид, — это вечная скорбь моего сердца.

— А другие? А госпожа Монако? Та самая госпожа Монако, что преподнесла нам этого нелепого герцога де Валантинуа, над которым мы столько смеялись, не считая ее досточтимого отца, нелепого в высшей степени, о чем княгиня знала как никто другой. Что представляла собой эта прославленная княгиня Монако? Видите ли вы здесь кого-нибудь, кто ее напоминает?

Мне никогда не забыть улыбки, с которой г-н де Лозен окинул нас, окружавших его дам, взглядом.

Это была подлинная насмешка.

— Все вы, сударыни, в некотором роде на нее похожи, но ни у одной из вас нет с ней ничего общего ни в облике, ни в манерах. Нравы моей молодости не могут сравниться с вашими. Мы иначе веселились; у нас были те же цели, но другие средства; внешне мы были величавее и серьезнее; в своем кругу мы давали себе волю, но на людях соблюдали благопристойность. Простите меня за эти слова, мы в большей степени были вельможами и никогда не утрачивали блеска славы Никеи, желая, чтобы нами любовались. По-моему, так было лучше, тем более что веселья от этого не убывало.

Что сказал бы г-н де Лозен, если бы ему довелось увидеть нынешних молодых господ, благородных дам и удручающий упадок дворянства, не говоря о будущем, приберегающем для нас еще столько других падений!

XVI