— Нет, нет, сударь; к тому же автор не прячется: это Лагранж-Шансель, бывший паж принцессы де Конти, дворецкий моей матери, воспитанный ею и вскормленный в нашем доме; именно этот человек меня изобличает, называя кровосмесителем, отравителем и Бог весть кем еще!

Госпожа де Парабер увидела, что регент расчувствовался, и попыталась взять его за руку. Она знала, насколько глубока эта рана; с тех пор как господин герцог Орлеанский услышал эти стихи, он говорил о них всем своим приближенным. Принц мягко отстранил ее руку:

— Успокойтесь, сударыня, я больше не буду об этом думать. Сегодня утром я вынес приговор.

— Как, ваше высочество, Лагранж?..

— Надеюсь, вы повелели его колесовать? — живо спросила маркиза.

— Нет, сударыня, я с ним встретился и спросил, действительно ли он верит в те мерзости, о которых написал. Он сказал, что верит. «Тем лучше! В противном случае я бы приказал вас повесить», — был мой ответ. Я приговорил бездельника к ссылке на острова Сент-Маргерит и не буду держать его там долго, ведь он оскорбил только меня. Что касается вас, господин де Вольтер, то моя мысль была лучше, чем вы полагали. Вы можете зайти завтра к моему казначею: он выдаст вам определенную сумму в качестве помощи «Эдипу» до следующего вашего успеха.

— Ах, ваше высочество, как я вам признателен! Заботьтесь и впредь таким же образом о моем столе, но не думайте больше о моем крове.

Регент собирался ответить, но тут дверь открылась и лакей доложил о приезде графа Горна. Лицо принца тотчас же стало напряженным, а г-жа де Парабер сильно покраснела. Вольтер по-прежнему улыбался, но старался ни на кого не смотреть: его улыбка была слишком красноречивой.

XII

Вошедший молодой человек был необычайно красив и необычайно наряден; во всем его облике сквозило удивительное благородство, которое нельзя было не заметить. В его больших глазах с поволокой читалась мягкая грусть, роковая печаль, производившая неотразимое впечатление. Прежде всего юноша поклонился господину регенту с неуловимой гордостью, таившейся под глубоким почтением, затем г-же де Парабер с нарочитой церемонностью, потом мне и наконец Вольтеру, который поклонился в ответ, отходя в сторону. При всей своей неискушенности я почувствовала тут какую-то тайну и неловкость; казалось, каждому было не по себе, а господину герцогу Орлеанскому особенно.

— Я полагал, что вы в отъезде, господин граф, — наконец, произнес регент тоном господина, который вправе допрашивать и наказывать.

— Я действительно ездил в Германию, монсеньер, но уже вернулся.

— Между тем ваша семья ждала вас, сударь; ваша досточтимая матушка в своем письме обратилась к Мадам с просьбой отпустить вас, и мы пообещали отослать вас к вашему сиятельному брату.

— Простите, монсеньер, в этих словах небольшая ошибка: дела обстоят совсем не так, поэтому-то я и вернулся.

— Что это значит, сударь? — перебил регент с неподражаемым высокомерием. — Стало быть, я солгал?

— Боже сохрани меня от подобных мыслей, монсеньер! Я лишь хочу сказать, что вас ввели в заблуждение. Матушка вовсе не писала, чтобы меня отозвали, а моим родным были отправлены отсюда подложные донесения, вызвавшие у них тревогу по поводу моего поведения. Я ездил объясняться, видел эти послания, уличил клеветников во лжи и вернулся, не сомневаясь, что отныне никто не расстроит моих планов и не помешает моим развлечениям.

— Чего вам и желаю, сударь, однако убедительно прошу вас не встречаться с Мадам, которой явно не понравится пренебрежение к ее добрым советам и участию; вас ждет дурной прием.

— Я только что был у ее королевского высочества, и моя августейшая кузина приняла меня со своей всегдашней благосклонностью; она слегка побранила меня и тотчас же простила, пригласив к себе в другой раз, чтобы побеседовать о нашей дорогой Германии и наших родственниках.

Господин регент покусывал губы; молодой человек держался осторожно.

Маркиза перевела разговор на другую тему и попыталась вовлечь в него Вольтера, державшегося в стороне и наблюдавшего за происходящим с известной вам дьявольской улыбкой. Он заставил себя упрашивать, ибо в молодости Аруэ не был царедворцем. Ему нравилось, когда сильные мира сего являлись к нему первые, а он снисходил до них, не иначе как смеясь над их всемогуществом. В нем было нечто от фрондера и взбунтовавшегося мещанина. Он еще не стал тем поддельным дворянином, каким мы знали его впоследствии. Госпоже де Парабер надоело упрашивать Вольтера, и она взялась за меня:

— Посмотрите-ка, ваше высочество, какие красивые глаза и какие прекрасные волосы у этой провинциалочки! Поистине, есть чему позавидовать, тем более что она отнюдь этим не кичится и, несмотря на свою красоту, кажется такой же скромницей и простушкой, как если бы Бог сотворил ее уродиной, по образу и подобию г-жи де Бранкас.

Господин регент был слишком учтив, чтобы не посмотреть на меня после подобного приглашения; он повернулся в мою сторону, и его взгляд сказал мне больше, нежели г-жа де Парабер, возможно, рассчитывала. Я опустила глаза.