— Я не хочу и не могу быть вашей женой; не рассчитывайте на это, нет, не рассчитывайте на это, шевалье, мое решение бесповоротно. Я дала клятву вашей семье и не нарушу ее. Я была бы последней негодяйкой, если бы разрушила в угоду себе ваше будущее, если бы лишила вас состояния и почестей ради того, чтобы вынудить разделить со мной жалкий жребий… Но я готова посвятить вам свою жизнь; вскоре вы произнесете обет и откажетесь от брака; в тот же день я тоже от него откажусь; в тот миг, когда вы дадите присягу, я сделаю то же самое. Я никогда не буду ничьей женой, всегда останусь вашей подругой и охотно позволю вам распоряжаться моей судьбой.

— Как! Милая обожаемая Алина! Вы любите меня до такой степени, чтобы…

— … пожертвовать ради вас своей жизнью? Безусловно. Разве вы не хотели пожертвовать своей ради меня?

Шевалье испытывал бесконечную благодарность к этой очаровательной и доброй девушке, однако продолжал упорно стоять на своем, и, чем больше она выказывала себя достойной его, тем сильнее он жаждал на ней жениться. Алина противостояла ему с такой же твердостью и клялась, что скорее уйдет в монастырь, чем уступит его мольбам, и что они расстанутся навсегда.

Шевалье произнес обет и сохранил свои бенефиции; из всех привилегий духовного сана у него осталось лишь разрешение являться к обедне в стихаре и епитрахиле, надетых поверх гусарского мундира; Буффлер доставлял себе это удовольствие с самым невозмутимым видом, отчего всех присутствующих в церкви разбирал смех.

С тех пор Алина стала (по крайней мере, все так полагают) любовницей шевалье. Дом в долине Шеврёза принадлежал ей, и она стала жить в нем одна, расставшись со своими родными; Куртуа напрасно тратил время, делая ей внушения.

Несомненно одно: Алина была и по сей день остается подругой и добрым ангелом г-на де Буффлера. Он бегал, бегает и будет бегать за каждой юбкой, но неизменно возвращается к женщине, которая всегда его ждет, ни на что не жалуется, встречает так, словно они виделись накануне, и вдобавок утешает его, когда другие ему изменяют. Алина уже немолода, ибо описанные события происходили в 55-м году. За всю жизнь она не дала ни одного повода для малейшего упрека и осталась верна своей единственной любви. В наше время это еще большая редкость, чем философский камень.

Шевалье продолжал сочинять стихи, безумствовать и волочиться за женщинами; он пошел в армию и храбро там сражался. Он назвал одну из своих лошадей Принцем Фердинандом, а другую — Наследным Принцем, и, когда к нему приезжали гости, спрашивал у слуг, хорошо ли они поскребли Принца Фердинанда и Наследного Принца. Когда ему отвечали утвердительно, он говорил:

— Я велю скрести их каждое утро и смыслю в этом больше, чем наши маршалы.

Буффлер сохранил свое легкомыслие и всегда останется ветреником, как и большинство из нас, даже если доживет до ста лет. Господин де Сен-Ламбер называет его Великим Вуазеноном. Это более чем справедливо.

Господин Уолпол не понимает, почему наши умы остаются столь молодыми, даже когда мы достигаем преклонных лет. Наши французские головы устроены иначе, чем головы его соотечественников-островитян. Разве наши добрые вина не становятся с годами крепче? То же самое происходит и с нашими умами. Во всем виновато парижское солнце. Парижское солнце, то, что украшает беседу, — это камин; такое присуще только этому прекрасному городу — да хранит его Бог! — ибо, безусловно, ему нет равных.

XXXV

В этом году одна история наделала много шуму при дворе и в городе; она навлекла несчастье на бедную женщину, не сделавшую ничего дурного и уж во всяком случае, несомненно, провинившуюся не больше, чем ее соседки, которые спокойно лежат в постели и развлекаются тем, что злословят над другими.

Прежде всего следует сказать, что однажды вечером мы ужинали в доме маркизы де Бёврон. Между прочим, когда мы направлялись туда с г-жой де Форкалькье, задняя ось моей кареты сломалась, и мы опрокинулись, но никто не пострадал, даже кучер и трое лакеев, находившихся сзади. Лошади сами отправились в конюшню, а мы остались стоять в грязи перед домом г-на де Пралена; привратник отказался нас впустить под предлогом того, что это не понравится его светлости; нам не удалось даже получить стакан воды. И тут, к счастью, мимо, точно принцесса, проезжает г-жа де Валантинуа в карете, запряженной шестеркой лошадей; она видит наш опрокинувшийся экипаж, узнает его, спрашивает, где я, и забирает меня, чтобы отвезти к г-же де Бёврон, в доме которой это происшествие становится главной темой застольной беседы.

Некий господин и некая дама, которых я не стану называть (в подобных случаях я не выдаю знатных людей) не сели за стол вместе со всеми и уединились в дальнем конце покоев, в одном из будуаров, якобы желая там поговорить. Когда мы вышли из-за стола, эта дама бросилась навстречу г-же де Бёврон и, отозвав ее в сторону, воскликнула:

— Боже мой! Сударыня, только что со мной приключилось ужасное несчастье.

У нее был весьма растерянный и смущенный вид.

— В чем дело? Если вы разбили фарфоровую вазу, это не так уж страшно.