Читаем Исповедь маркизы полностью

Карета герцога Орлеанского ждала у ворот; то был простой экипаж без гербов — регент брал его для своих любовных прогулок. Принц приехал один, и такое случалось нередко: он охотно избавлялся от своего окружения. Меня тоже никто не сопровождал; г-жа де Парабер согласилась меня отпустить, как мы и договорились. В капюшоне, короткой ситцевой юбке и накидке из черной тафты, я и в самом деле скорее похожа была на горничную, чем на маркизу.

Принц подал мне руку и пропустил меня в карету первой; я была в таком смятении, что не слышала отданных им распоряжений. Мы находились возле Пале-Рояля, далеко от моего дома; мне следовало догадаться, куда меня везут, но, признаться, я совсем об этом не думала.

Господин регент не произнес ни слова. Я тоже хранила молчание, и, чтобы положить этому конец, он обронил несколько замечаний о погоде и стоявшей тогда жаре; я ничего не ответила.

— Куда прикажете вас отвезти, сударыня? — спросил он.

— Ко мне домой, — ответила я взволнованным и нерешительным тоном.

— Это ваше окончательное решение? Вы отказываете мне в небольшой любезности, о которой я вас просил?

— Боже мой, монсеньер, к чему вам это? Я для вас посторонняя, мы встречаемся в третий раз, и я не имею чести принадлежать к числу близких друзей вашего королевского высочества; я всего лишь бедная провинциалка, сущая невежда, совершенно незнакомая с придворными манерами; вам будет со мной скучно.

— Вы так считаете, сударыня?

— Конечно, монсеньер, я так считаю.

— Я вижу, что вы не подозреваете, какие заботы меня тяготят; точнее, это не заботы, а уныние.

— Вы в унынии, монсеньер?

— Да, сударыня, я пребываю в унынии, в глубоком унынии посреди кутежей, утех и мимолетных любовных связей; я пребываю в унынии, не видя вокруг ни друзей, ни надежных людей. Я подвержен жестоким приступам отчаяния и уже давно не испытывал столь сильного упадка духа, как сегодня. Не знаю, зачем я надоедаю вам своими жалобами; простите меня и позвольте мне указать ваш адрес моему лакею.

Это меня не устраивало. Я стремилась к разговору с глазу на глаз и жаждала признаний, но хотела, чтобы меня упрашивали; легкость, с которой регент от этого отказался, уязвляла мое самолюбие, доказывая, что он не придавал этому никакого значения. Я оказалась в очень затруднительном положении.

— Монсеньер, — робко начала я.

— Сударыня…

— Я поистине удручена горестями вашего королевского высочества и желала бы…

— … меня утешить, но у вас не хватает смелости. Мне известны такие слова, я слышал их столько раз! Мои любовницы и мои королевы покидают меня, когда я в мрачном настроении, даже моя дочь, которая меня этим же и попрекает!.. Так уж заведено при дворе: если ты не развлекаешь людей или ничего им не даешь, то ты уже никому не нужен и тебя оставляют где-нибудь в уголочке, чтобы ты п е р е ж и л свою тоску.

Я поддалась на эти жалобы; следует помнить, что мне было всего двадцать лет, я была еще совсем неопытной провинциалкой, и к тому же молодость всем диктует свои законы, не считая разве что уродов, а я не была из их числа. Я воскликнула, охваченная благородным порывом:

— Монсеньер, я вас не покину, я следую за вами.

— Правда?

— Правда. Я бы не простила себе, если бы бросила вас одного, когда вы в таком состоянии.

— Вы правы… Мне пришлось бы остаться в одиночестве, ибо даже Дюбуа не пожелал бы работать со мной, когда я в таком состоянии. Он называет это моими днями затмениями и утверждает, что я в это время ничего не понимаю.

Регент приподнялся и отдал слугам какие-то распоряжения через дверцу кареты; моя участь была решена.

Между тем мы следовали дальше и, по моим расчетам, уже должны были прибыть на место. Я высказала это соображение принцу.

— Мы едем не в Пале-Рояль, — ответил он.

— Куда же, монсеньер?

— В один маленький домик возле аббатства Лоншан, в котором я иногда укрываюсь и о котором почти никто не знает; я иногда прячусь там от всех. Нельзя допустить, чтобы ваш добрый поступок вам повредил и вас увидели в Пале-Рояле. Это место пользуется дурной славой, а такая особа, как вы, не должна подвергаться насмешкам и давать повод к пересудам всяким бездельникам и негодяям.

Я поблагодарила его высочество должным образом; эта предосторожность свидетельствовала о его уважении ко мне, а я этого заслуживала, несмотря на свои безрассудные выходки. Что значили в те времена подобные выходки! Если у человека не было на совести более тяжких грехов, его готовы были причислить к лику святых.

С этой минуты у нас завязался задушевный, непритязательный разговор. Принц расспрашивал о моей семье, о моих намерениях и желаниях, о г-не дю Деффане и его способностях. Я отвечала ему не как регенту Франции, а как другу. Он и держался со мной по-дружески, так что даже самые добропорядочные люди нас бы не осудили. Я невольно намекнула ему на лестное уважение, которое он выказывал мне.