Читаем Испанский сон полностью

Получив из заветного источника заряд любви к жизни, бережно храня в себе ощущения новых ласк, она встала с койки другим человеком. Хорошая комната! умывальник и шкаф – что еще надо? Она обмыла Его и себя; обтерла Его и себя; одела Его и себя. В назначенный час они мирно сидели на койке, молча, соприкасаясь лишь пальцами. Уже шел день понедельник; Этот шел по коридору, и не шли на ум грустные мысли, что времени мало и что сладкий час бы продлить. Ведь Отцу пора отдыхать; завтра… вернее, сегодня – даже не верится – сегодня на поезд… вечером на поезд, этим вечером на поезд, а Он давно не ходил далеко и быстро, должен как следует отдохнуть… да и у нее куча дел – проверить работу Этого, договориться на завтра – на сегодня, Царь! – и выбраться затемно, поймать такси… самой отоспаться… последние вещи забрать…

Этот постучал в дверь.

Начался решающий этап операции.

* * *

Через пятнадцать часов, когда настал этот вечер, они с медбратом сидели в его очкуре и допивали остатки недопитого накануне. Все продолжало быть в кайф. Сладкий час добавил ей сил, и весь день она провела лучшим образом, не дергалась, не ошибалась… даже когда, покидая пустую квартиру Корнея, занесла было руку с ключами над щелью почтового ящика – Царь в последний момент сподобил одуматься и сжать ключи в кулаке. Ведь Корней через час может быть уже здесь; ключи… чемодан… уж не Корнея учить причинно-следственной связи. Конечно, Корней есть Корней… вряд ли он бы стал их преследовать… но береженого Царь бережет. Она отправит ему ключи с одного из московских вокзалов… без обратного адреса… вложит записку, чтоб лихом не поминал… а потом, как-нибудь, может, пошлет письмо… позвонит… или даже заскочит, как поедет выписываться…

Да, все было сделано днем хорошо, ничего не забыто; в общежитии знали об ее предстоящем отсутствии; она написала соответствующее заявление и попросила передать его в учебную часть; даже уложенные чемоданы, чтоб не создавать хлопот, были уже перевезены на вокзал и уложены в автоматическую камеру хранения. И теперь, в ожидании назначенного времени, Марина и ее верный пособник сидели в кладовке и лениво перебрасывались малозначительными словами, как хоккеисты в раздевалке, в перерыве перед последним периодом почти уже выигранного матча.

– А рассказала бы ты о себе, – попросил неожиданно Этот. – Напоследок. Хоть чуть-чуть… А то как же – все обо мне да обо мне.

Она, слегка пьяненькая, усмехнулась.

– Это твоя идея была – рассказывать…

– Значит, не будешь?

Он понурился. Потом опять вскинул голову – с некой обидой, с вызовом даже.

– Ну конечно… Ты хорошая – я плохой… Ты меня, небось, только из-за дела и слушала…

Она испытала легкую неловкость.

– Слушай, – мягко сказала она и положила руку ему на колено, – так нормально все складывалось до сих пор… Ну зачем это портить? Расстанемся как друзья!

– А может, я не такой и плохой… Может…

Он закурил.

– Я, конечно, не знаю, что ты обо мне думаешь… Может, ты только делала вид, что слушала и вроде как понимала, а на самом деле думала – и всегда будешь думать – псих, чудовище?

– Нет, – сказала она.

– Верю… хотел бы верить… но, – он сокрушенно пожал плечами, – этого мне никогда не узнать… Еще одна тайна жизни, – он кривовато улыбнулся. – До сих пор две тайны было передо мной: трахалась ли Оля с кем-то, кроме меня – это раз, а если нет, то почему она тогда покраснела. Это два. Обе тайны про Олю. А теперь еще и третья, про тебя – что ты обо мне думаешь.

– Это так важно?

– Для меня – да.

– Ничего плохого я о тебе не думаю.

Он вздохнул.

– Знаешь… даже если ты и думаешь плохо – как же, глумился… пациенток топтал… то я тебе на это скажу вот что. Напоследочек. Все наши препараты, все назначения – полная х--ня. Никого они тут не вылечили и не вылечат никогда, а если кому-то и лучше стало, то еще неизвестно, что бы без такого лечения. Может, мой член для этих баб полезней цистерны дроперидола. От них-то, конечно, в койке можно было ожидать всякого, но я – сам по себе – драл их как самых обычных баб, таких же, как…

Он смешался.

– Как я, – подсказала она, – ну, если бы…

– В общем, да. Ты меня понимаешь. Драл их, короче, просто как мужик… проявляя к ним, может, больше человечности, чем вся наша здравоохрана…

Он помолчал и сказал с еще большим вызовом:

– Какой-нибудь очень культурный доктор Фрейд, небось, задал бы мне каверзный вопросик: «А ты, Вася, самих этих бедных женщин спросил? Разве это человечно – топтать беззащитных и, может, даже не понимающих, что происходит? Разве это, Васятка, не преступление против личности?» И вижу я по твоему лицу, что и ты сама… из женской солидарности, что ли… тоже не прочь бы задать мне такой вопрос…

– Не прочь, – подтвердила она, – только не из солидарности – просто из интереса… И что бы ты сказал?