Читаем Испанский сон полностью

Этот посмотрел на часы.

– Да. Заговорился я что-то…

– Я хотела бы, чтобы ты отвел нас с Отцом в кабинет. Пока мы будем там, ты… ты знаешь, что нужно делать.

– Хорошо. Пойду посмотрю.

Он ушел. Очень быстро вернулся.

– Все путем. Пошли.

Они завернули за угол коридора; дверь кабинетика была уже открыта. Здесь было тепло. Тусклый отблеск уличных фонарей, проникающий через верхнюю, не закрашенную часть окна, был единственным источником освещения. Одна из двух коек была в беспорядке.

– Перестелешь, – сказал Этот, – белье в шкафу… И жди. Свет не включай. Запру снаружи.

Он опять ушел. Она перестелила койку, села на нее и стала ждать. Хорошее освещение. Тоже – для синяков… Она подошла к окну, посмотрела глазком сквозь срыв краски посреди буквы «Х», помечтала о вагонном окошке.

Наконец-то – шаги в коридоре, лязг замка.

Отец.

– Все, – сказал Этот, – теперь запрись изнутри и ключ поверни набок. Если кто и дернет – значит, нельзя. Поняла? Ничего не бойся. Свет не включай. Я приду… э-э… часа в три устроит?

– Да. – Отец рядом, и они сейчас останутся одни. Ноги ее слабели; она почти теряла сознание.

Этот что-то почуял в ее голосе, скроил озабоченную рожу, попытался при свете, идущем из коридора, рассмотреть ее лицо – не худо ли тебе, девка? – но, видно, решил, что показалось, отступил в коридор.

– Значит, в три. Постучу вот так…

Она еще оказалась в силах бесшумно закрыть дверь и освободиться от части одежды. Бесшумно – только одна пружинка скрипнула – сесть на койку и притянуть к себе Его, до сих пор стоящего недоуменно. Сбросить с себя оставшуюся часть одежды, самую докучную. Залезть под Его халат. И даже успеть получить короткое острое наслаждение от Царя, коснувшегося ее рук, губ, всего, от молнии ощущений, ударившей по ее размякшему, жаждущему ласки телу.

* * *

– Эй, доченька… Дочь… Очнись же, милая…

Она не сразу поняла, где находится. Отец Вседержитель, подумала она, что за ужасный сон… будто их разлучили, и она скиталась по городам, блуждала среди незнакомых, враждебных ей комнат… другие люди – не Отец – овладевали Царевной, но так почему-то было надо… И она пыталась закричать, но не могла.

Ах, да, сообразила она, это не сон… резкий запах, подмешенный к такому родному, с детства знакомому, вернул ее к жизни, и она в ужасе бросилась к окну, к букве «Х», чтобы рассмотреть циферблат часов – единственного, что на ней оставалось. Он сказал, в три. Сколько же это длилось? О, Царь… слава Тебе, всего полчаса. Истеричка сопливая… дура… так бездарно потерять полчаса… и Отец, ведь Отец мог рассмотреть ее синяки… и вообще, подумать все что угодно…

– Батюшка, – тревожно спросила она, присев перед Ним и глядя на Него снизу вверх, как бывало давным-давно, – Ты не кричал? Не звал никого на помощь?

Он развел руками.

– От кого ждать помощи? Все враги же кругом…

– Не выходил в коридор? Свет не включал?

– Дочь, – мягко сказал Он, – успокойся…

Она послушно успокоилась, вернулась на свое место, виновато и благодарно потерлась щекой о Его грудь, прикрытую белой больничной рубахой – спасибо, Батюшка… прости, что так глупо расклеилась, оставила Тебя одного… спасибо, что остался спокоен, и прости за мой страх…

– Что случилось? – спросил Отец. – Почему ночь? Где мы?

– Ах, Батюшка…

Как хотелось поведать о том, что будет! Но нельзя. Да, сейчас Он такой, как и раньше… или почти такой – слава Царю, они еще не смогли, не успели еще искалечить светлый разум Его – но завтра, в последний день, в выходной, какая-нибудь Валюшка ошибочно, с похмелюги, еще вкатит Ему что-нибудь не то… дозу не ту… и Он может сказать… проговориться… Жаль. Нельзя. Завтра, завтра.

– Не спрашивай, Батюшка. Мы вдвоем, видишь? И сюда не скоро придут. Тебе хорошо со мной?

Он вздохнул.

– Я уж думал… никогда…

Она заплакала.

– А почему ни разу не сказал на свидании?

– Не хотел, наверно, смущать тебя…

– Мы справимся, Батюшка. Все будет хорошо, я же Тебе обещала – помнишь? Только люби меня.

– Я люблю тебя.

– Люби меня как всегда… как раньше…

Он коснулся пальцем ее слезы, и она схватила Его палец, покрыла ладонь поцелуями, добралась до запястья… и выше… Ее счастье было заслуженным. Исчезли койки, одежды, закрашенное окно… исчез лекарственный запах… снова они одни, снова Он, снова Царь, снова бесценная, бесконечная ласка.

– Только Ты для меня… и я для Тебя…

– …вдвоем в целом свете…

Три часа, думала она, скоро три часа… Десять месяцев, триста дней – вот что у них отняли.. Триста дней свободы Его, триста дней их милого, укромного жития. Триста сладких часов. Не три, а триста.

Дай-то Царь!