Читаем Испанский гамбит полностью

– Боже, я надеюсь, ты не о том свинстве, которое я подстроил в выпускной день? Вонючка, я тогда как раз получил самую мерзкую отставку от одной чертовой девахи – сестры Джека Тэнтиви, насколько я помню, жуткой страшилы, – был в стельку пьян и только искал, на кого бы наброситься. Вонючка, поверь, я ужасно сожалею об этом. Но не явился ли ты для мщения, увы, спустя так много долгих лет? На, возьми.

Он отстегнул от пояса свой маленький револьвер, щелчком снял с предохранителя и протянул Флорри.

– Что ж, сделай это, – театрально произнес Джулиан и закрыл глаза. – Соверши подвиг. Мне это будет по заслугам. Я так часто бываю настоящей скотиной. Вонючка, я все время обижаю людей. Нажми на спусковой крючок и избавь мир от подлеца Джулиана.

– Что ты несешь, дурак несчастный.

– Вонючка, в этом же самое захватывающее. Самое веселое в жизни – это риск.

Флорри взглянул на револьвер, который дал ему Джулиан. Это был небольшой «уэбли».

– Забери свою игрушку. У меня у самого такой же. Только побольше. Когда дело дойдет до стрельбы, я могу луну с неба сбить.

– Какого калибра? Неужели сорок пятого? О, высший класс! Вот теперь я тебе завидую. Настоящий сорок пятый! Господи, как бы я хотел испробовать его на каком-нибудь мавританском сержанте. Или на фрице. Или попался бы мне наш Боб-Глазок. Что за жизнь! Война – это так забавно, Вонючка! Веселее, чем было в школе. Даже лучше, чем поэзия.

Флорри взорвался.

– Я ненавижу твои стихи, Джулиан! И больше всего ненавижу твою знаменитую поэму «Ахилл, глупец». Ты погубил свой талант идиотскими гулянками и ленью. За все эти годы ты не написал ни одного стоящего стихотворения.

Голубые глаза Джулиана впились в зрачки собеседника и долго держали их под прицелом. Затем он медленно отвел взгляд и улыбнулся.

– Хорошо сказано, Вонючка. Я и сам ее ненавижу. Совсем оказалось не до игры, когда твоя задница целыми днями у кого-то на мушке. Да, как поэт, я погиб, согласен. Последнее время я начал писать новую поэму, называется «Pons».[45] Мне не кончить ее. Ни за что. Навсегда останется в отрывках. Пойдем пропустим по рюмочке, и я тебе ее прочту. Будет над чем посмеяться. Между прочим, на днях нас отправляют обратно в Барбастрос, и мы с тобой махнем в публичный дом. Та-а-кое удовольствие, я тебе скажу. Тебе и не снилось. Эти потаскушки, Вонючка, от своей революционности на все способны. Они даже в рот взять могут, представляешь? Что-то необыкновенное!

– Джулиан, что ты несешь? – повторял Флорри, ошарашенный и сбитый с толку.

– А теперь, Вонючка, ты должен сказать мне самое главное.

Он секунду помолчал.

– Как там моя мать?

Несколько дней подряд Боб-Глазок был более активен, чем обычно. Как очень многое в Испании, поведение снайпера зависело целиком от его каприза. Если ему случалось проснуться в индифферентном настроении, он вел стрельбу равнодушно, заботясь только о том, чтобы было побольше шуму и ему не досаждали ни его сержанты, ни священник. Если же при пробуждении его охватывал огонь фанатизма, то он мог подобраться достаточно близко, чтобы жизнь в английских окопах стала весьма волнующей.

Что любопытно, Флорри скоро стал ожидать с нетерпением эти опасные дни. Поскольку Боб-Глазок был в своем роде их духовной муштрой, из-за него жизнь в окопах казалась вполне сносной. Когда вам приходится то и дело кланяться пулям, вы перестаете замечать дождь, холод, грязь и другие омерзительные составляющие военных действий позиционной войны.

Неприкаянное житье в землянках, редкие вылазки на ничейную землю для оживления существования, приветы от Боба-Глазка, чтобы не терять бдительности, – все это напоминало им рассказы о Первой мировой. Война велась так, будто танков еще не изобрели, и в некотором смысле так оно и было. Фрицы не вводили свои железные машины, потому что мосты в Испании, как полагал Билли Моури, были слишком старыми и, переправляясь по ним, тяжеленные танки легко могли сыграть на дно. И уж конечно, чертов Джо Сталин не пустит свои Т-26 сюда, где в основном сражаются поумовцы. Но Флорри не переставал мечтать о прибытии одного-двух танков: как и Боб-Глазок, они могли сделать их жизнь много интереснее. Что же до скуки, ну, она была, пожалуй, пострашнее фашистов.

Впрочем, лекарство от нее все-таки было. Джулиан. Как бы Флорри ни старался будоражить душу воспоминаниями об обидах и жестоких выходках школьного приятеля, он не мог заставить себя ненавидеть Рейнса. Каким-то совершенно непостижимым образом Джулиан никому не позволял взять над ним верх.

Незаурядность и талант, данные ему природой, казалось, одарили его способностью уметь быть счастливым. И он наслаждался жизнью здесь, в окопах, больше, чем, например, Билли Моури, пришедший на войну по убеждениям.

– Слушай, Билли, знаешь, как я попал в этот ваш ПОУМ? – начал однажды очередной свой рассказ Джулиан.

Дни были до того похожи один на другой, что по утрам Флорри казалось, будто он снова начинает уже прожитый вчера день.