Читаем Искры полностью

Слова были обращены к господину, печально глядевшему на указанное место. Под руку с ним стояла высокая худая женщина, которой он доходил до плеч. Она держала в руках зонтик, защищавший от солнца и ее, и господина. Стоявшие возле них дети напряженно смотрели на могилу. По их одежде заметно было, что они приехали издалека, только что сошли с экипажа, и, действительно, возле дороги их поджидала коляска. Разговор происходил у наружных стен знакомого читателю монастыря Апостолов, там, где мы однажды показали забытые гробницы Давида Непобедимого (Анахт), Хоренаци и Лазаря Парбского. К этим гробницам прибавилась еще одна заброшенная могила…

В этой безмолвной и глухой могиле без надгробной плиты покоился знакомый нам «Немой».

Господин, в последний раз взглянув на могилу, направился с дамой к монастырю, но один из малышей остановил его.

— Папа, это могила твоего друга, о котором ты рассказывал нам по дороге?

— Да… — ответил отец печальным голосом.

— А почему его похоронили так?.. — спросил мальчик дрожащим голосом. — Должно быть, у него детей не было, да?..

— Не было… — сказал отец.

Они говорили по-английски.

Мальчик обернулся к сестре и братьям.

— Ануш, Хорен, Тигран, папин приятель не имел детей, соберем цветы и уберем его могилу!

Дети рассыпались по полю. Мать с умилением глядела им вслед.

Летняя жара не оставила цветов, выжгла все, даже травы. Лишь между скалистыми утесами сверкал желтым и багровым блеском бессмертник, а из расщелин выглядывала душистая полынь со своими белыми и мягкими, как бархат, листьями; местами попадался сердечник, испускавший острый, едкий запах. Малыши бросились собирать их. Через несколько минут был готов большой венок, сплетенный из бессмертников и других полевых цветов. Возложив венок на могилу друга своего отца, они стали, скрестив ручки на груди и возведя закрытые глаза к небу… Эта величественная, торжественная минута была так трогательна, так свята, как невинная душа младенца. Отец и мать утирали слезы, не мог сдержать своих слез и Рашид, он также заплакал. Так молились дети еще в Нью-Йорке, когда они каждую субботу ходили на могилку своей старшей сестры.

Господин попросил провожавшего их молодого человека показать келью покойника.

Знаменитый монастырь был пуст. Лишь один седовласый монах стоял посреди двора и кормил окружавших его кур.

Увидя прибывших, он подошел к ним.

— Зачем приехали эти франги? — спросил он молодого человека, отведя его в сторону.

— Они не франги, — ответил Рашид, — этот господин армянин, я знаю его… Это тот самый человек, о котором говорил покойник, просивший передать ему все его вещи.

— Откуда они приехали?

— Из Америки, жена его американка.

Господин озирался вокруг. Виденный им несколько лет тому назад знаменитый монастырь теперь производил на него тягостное впечатление.

— Почему в таком печальном состоянии находится монастырь? — спросил он у монаха.

— Некогда в столовой этого монастыря садилось за стол несколько сот человек. Кто теперь остался? Я да куры, да еще вот этот человек, — он указал на Рашида. — Все монастырские земли отобрали, лишили нас куска хлеба. Целыми днями, месяцами глядим на ворота в надежде увидеть хоть одного заблудшего паломника. Но нет, не едут на богомолье. Убывает вера и рвение к богу. Если изредка и забредет кто-нибудь, все равно, проку мало, его приношения так скудны, что на них не проживешь.

Опечаленный инок еще долго тянул бы свои жалобы, но господин перебил его, заявив вежливо, что торопится, времени осталось мало.

Вошли в келью покойного. Она была так мала, что не могла вместить всех. Дети остались во дворе.

Все лежало на своем обычном месте. Та же простая деревянная кровать и постель на ней, тот же дубовый письменный стол, стоявший против узенького окошечка; у стола то же старое кресло с художественной резьбой — единственное украшение печальной обители. Разбросанные по столу бумаги, чернильница с высохшими чернилами, гусиные перья, перочинный нож, подсвечник — ничего не было сдвинуто с места ни на волосок.

На столе лежали медяки; по словам слуги, это было все, чем располагал покойный в последние дни своей жизни. Все было на месте. Недоставало только того, кто работал там в глубокой нищете. На письменном столе лежал его платок, на котором он в последний раз оставил кровяной след и испустил дыхание…

— Хорошенько посмотрите, господин, — заговорил слуга, — видите, ничего не утеряно. Ночью я, как верный пес, ложился у дверей кельи, даже мухе не давал влететь сюда.

Седовласый инок рассказал, как слуга летом и зимою, под дождем и снегом, прижав к груди свою дубинку, проводил у дверей кельи бессонные ночи. Ежедневно утром отворял он келью, подметал, чистил, поправлял постель, вытирал пыль со всех предметов, лежавших на столе, потом все расставлял по местам, чтоб его господин не застал беспорядок, хотя господин давно был мертв.

— Но душа его с неба видела все, — заметил слуга, подняв руку кверху. — Умирая, покойный сказал мне: «Рашид, все оставишь в таком же виде до его приезда…» Как я мог не исполнить его желание?