Читаем Искры полностью

После произведенного нами бесчинства чуть не произошло и другое. Упрямый шатахец не хотел вновь развести огонь и приготовить кофе, не разрешал и мне сделать это. Он твердил: «Видно, так угодно было богу; если б господь пожелал, кофейник не опрокинулся бы». А нашу глупость он не принимал в расчет.

Из соседней комнаты Аслан позвал меня. Я вошел в келью — и немного успокоился. Оказалось, они не слышали шума нашей борьбы. Даже позабыли о том, что заказали кофе. Чем они были заняты? Я молча сел на прежнее место. Инок по-прежнему лежал на кровати. Аслан сидел против него. Оба молчали, погруженные в глубокую задумчивость. Это, по-видимому, была передышка после горячего спора. Положив голову на подушку, Немой смотрел в потолок. Но вот опять приступ кашля. Больной приподнялся и стал что-то искать. Аслан подал ему платок. Инок быстро поднес его ко рту. Я заметил на платке красное пятно… печальное, как смерть, обманчивое, как надежда… Совесть мучила меня, и я рассказал, что произошло между нами в комнате слуги.

— За ним водятся подобные чудачества, — заметил с улыбкой Немой. — Он — родное детище своего края. Своими чудачествами он часто развлекает меня.

— А почему он не приготовил кофе во второй раз? — спросил Аслан.

— «Видно, богу не было угодно… если б господь пожелал, кофейник не опрокинулся бы», — так он сказал мне.

— И не он один так думает, Фархат, — обратился ко мне Немой, — существуют целые народы, которые так же мыслят; в силу своего невежества опрокидывают и выливают чашу счастья, а вину взваливают на бога — «богу не угодно было!»…

Нам приготовили место для ночлега в другой келье, неподалеку от кельи инока. Не желая долее беспокоить больного, мы простились с ним. Перед уходом он спросил Аслана!

— Утром мы увидимся, не так ли?

— Конечно, — ответил Аслан.

Мы пошли в свою келью.

Последнюю ночь я проводил с Асланом… Утром он должен был пуститься в далекий путь. Кто знает, быть может, нам и не придется встретиться… Я отдал бы все, если б эта ночь продлилась месяцы, годы, лишь бы мне быть с Асланом, смотреть на него без конца, слушать его речи. Поэтому я не давал ему покоя, приставал к нему с вопросами, несмотря на то, что из комнаты Немого он вышел в весьма печальном настроении. По-видимому, болезнь любимого друга сильно огорчала его.

Кругом ни звука… Все дремлет в глубокой благочестивой тишине… Молчат колокола на полуразрушенных башенных вышках, молчат листья косматой ивы, склонившейся над забытыми гробницами, молчит луна, то скрываясь, то выплывая из-за облаков. Все безмолвно, всюду царит тишина самоотреченья!.. И мне предстоит дышать воздухом этого всеобщего самоуничтожения, жить рядом с человеком, прозванным «Немым», в котором безмолвствуют мысли, умолкли человеческие чувства… Не дремлет лишь зловещий кашель, вылетающий из измученной, надломленной груди!..

— Он болен? — спросил я Аслана.

— Да, — ответил он с грустью в голосе.

— Чем?

— У него чахотка,

— Где он схватил ее?

— Долгие годы он маялся по тюрьмам, а затем сослан был в холодную страну…

— Говорят, что чахоточные живут недолго.

Аслан с минуту подумал и ответил:

— Непосредственной опасности пока нет. Я осмотрел его.

— Но, не дай бог, если он…

— Тогда ты будешь учиться у Арпиара. Я переговорю с ним.

Арпиара я сильно полюбил и настолько был увлечен этим восторженным молодым человеком, что слова Аслана вполне успокоили меня.

Задержавшись у Немого, мы не могли явиться к общему ужину в монастырской столовой.

Нам принесли в келью бутылку вина, большой кусок холодного мяса и сыру. Ни мне, ни Аслану есть не хотелось, но меня мучила страшная жажда. Я наполнил стакан прекрасным мушским вином. Аслан поднял бокал, чокнулся со мной и молча поднес его к губам.

Мы вновь заговорили о Немом.

— А раньше чем он занимался? — спросил я.

— Наукой. Он хороший естественник и математик. Но потом отказался от науки.

— Почему?

— По его мнению, у нас, армян, так мало подготовленных людей, что мы должны беречь силы для более необходимых нужд. В Европе тысячи людей занимаются наукой, новыми исследованиями, делают открытия, и год от году наука обогащается новыми трудами. Мы можем переводить издаваемые ими книги или же перелагать на армянский язык. Наука для всех народов едина. Но есть вещь, которой Европа не может нам дать, и мы должны сами создать ее.

— А что это такое? — заинтересовался я.

— Национальная поэзия, которую каждый народ сам должен создать. Немой бросил науку и посвятил себя поэзии. У него от природы имеется поэтический дар и легкий слог. Он стал писать стихи, рассказы и повести. Некоторые из них были напечатаны и читались с большим интересом. Но большая часть осталась в рукописи и была отобрана во время ареста.

— Уничтожили?