Больше всего он любил досаждать матери. Прятал куда-нибудь ключи от квартиры и с наслаждением наблюдал, как мать, торопясь на работу, бегает по дому с растерянным лицом, заглядывает в ящики, в кастрюли, шарит даже в помойном ведре. В зимние вечера он незадолго до ее прихода вкладывал в электрические патроны мокрые бумажки. Лампочки гасли одна за другой, как только бумажки подсыхали. Витька заявлял, что они перегорели, и отказывался готовить уроки при свете керосиновой лампы. Мать кидалась в поисках выхода к соседям, а он ложился в кровать и принимался придумывать новые пакости, одну изощренней другой.

У мальчишек, пользовавшихся изделиями Витькиных рук, вдруг стали взрываться поджигалки. Это были уже опасные штучки, но он не прекращал ими заниматься, пока не произошло несчастье. Один из пацанов лишился глаз. Витька перепугался, нервное потрясение оказалось настолько сильным, что он заболел и два месяца провалялся в постели.

Он ушел из восьмого класса, не закончив школы. Год жил на иждивении матери, потом поступил на курсы электромонтеров.

Назаров взглянул на будильник. Это был старый механизм со звонком наверху. По циферблату бежала секундная стрелка. Тик-так, тик-так, тик-так. На кровати, разметавшись во сне, лежала Лиза. Ей было жарко, на верхней губе выступили бисеринки пота, одеяло одним углом сползло на пол. Назаров отвернулся к окну, переступил с ноги на ногу, стараясь не шуметь. Ему вдруг захотелось спать. Спать, чтобы не думать ни о чем, не вспоминать, не бередить душу. Сейчас он разбудит Лизу, она уйдет, и он ляжет, зароется лицом в подушку… Хотя нет, спать нельзя. Нельзя потому, что его ждет еще дело, которое он должен сделать сегодня, до того, как припрется старик Комаров. Не сможет Назаров спать в это утро, некогда ему спать. Тик-так… Тик-так… Три часа пять минут.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Фото Назарова тебе не попадалось? — спросил Шухов.

Кожохин вынул из-под бумаг дешевую базарную проволочную рамку со стеклом. Шухов с минуту рассматривал портрет, затем аккуратно положил на стол. Вздохнул. Был человек, и нет его. Убили человека.

— Два окурка свежих мы тут обнаружили, — Кожохин кивнул на раковину. — Его сигареты, обломки спичек в кончики воткнуты. Была, говорят, у него такая привычка.

— А ты что же, хотел чужие окурки найти?

— Да нет. Просто факт констатирую. Курил человек ночью.

— Будто сам не куришь.

— Бывает, — сказал Кожохин. — Когда не спится.

— Ну вот и ему не спалось. А почему не спалось? Где та веревочка, Иван Петрович, за которую дергать надо?

— Поищем, — откликнулся Кожохин. — Вы что сегодня делать хотели?

— С книжками возился.

— Да, — задумчиво произнес Кожохин. — Билеты вот еще смущают. На один поезд у Мокеевой и Назарова были взяты билеты. На одно число и в разные вагоны. Странно?

— Ты не торопись, — сказал Шухов. — Ты о главном думай.

— Не пойму я, где оно, это главное. Все утро думаю. Аквариум вот расколотили. Зачем?

— Старика Комарова хорошо прощупал?

— Скользкий он.

Шухов взглянул на часы.

— Мокееву-то к тебе доставят? — спросил он.

Кожохин кивнул.

— Так, может, пока суть да дело, мы навестим старичка? Тут ведь уже ничего все равно не высидишь. А с Комаровым побеседовать необходимо. Как-никак лицо заинтересованное.

Старичок пугалом торчал на пчельнике среди голубеньких ульев. Заметив гостей, он двинулся им навстречу, размахивая руками и бормоча что-то под нос.

— Видик у него любопытный, — усмехнулся Шухов.

Они подождали старика у крыльца. Комаров с ходу затянул слышанную уже Шуховым песню про горелый дом и убытки от пожара, которые, по его мнению, обязано покрыть государство. Кожохин нетерпеливо прервал его излияния, и старик перестал причитать. Глазки-льдинки вопросительно уставились на Шухова.

— Веди в горницу, дед, — сказал Кожохин. — Разговор к тебе есть.

Шаркая ногами по ступенькам, Комаров поднялся на крыльцо. В сенцах долго вытирал башмаки о половик. Шухов и Кожохин последовали его примеру. В обширной кухне у недавно выбеленной русской печи гремела ведрами крупнотелая старуха, жена Комарова. Комаров повесил свою широкополую зеленую шляпу на гвоздь. Шухов с нетерпением стал рассматривать печку, заглянул на полати, с которых гирляндами свисали связки лука. Потом взял в руки ухват на длинной палке. Комаров с женой следили за его действиями, не скрывая любопытства. Кожохин понимающе улыбнулся: не часто сейчас попадаются на глаза эти ставшие уже музейными штуки.

— Редкая вещь, — сказал Шухов, повертев ухват. — Люське бы его показать. Никогда ведь не видела.

— А и покажи, — откликнулась старуха. Она громыхнула заслонкой, взяла ухват, сунула его в раскрытый зев печи и легко вытащила оттуда ведерный чугун с каким-то варевом.

— Н-да, — крякнул Шухов. Старик и Кожохин уже прошли в горницу, он двинулся за ними.