Млечный Путь движется в направлении созвездия Девы со скоростью двести пятьдесят километров в секунду. С точки зрения астрономии все удаляется друг от друга.

Возможно, нам было бы легче, если бы мы знали, из чего мы сделаны, что поддерживает в нас жизнь и к чему мы вернемся.

Все, что находится у вас перед глазами — бумага, чернильница, эти слова и ваши глаза тоже, — были сделаны из звезд: звезд, которые взрываются, когда умирают.

Если точнее, то нас согревает, высиживает и выращивает одна стабильно работающая водородная бомба, наш желтый карлик: звезда второй стадии главной последовательности.

Когда мы умрем, наши тела в конце концов через пять миллиардов лет, примерно в 5000001995 году, вернутся туда, откуда пришли: на умирающую звезду, нашу звезду.

Возможно, нам было бы легче, если бы мы знали все это. Возможно, нам было бы легче, если бы мы все это чувствовали.

Бесспорно, Вселенная — это Высокий Стиль.

А что же мы такое?

~ ~ ~

Мы все упрямы до тупости. Первый пункт в плане Ричарда по уничтожению Гвина Барри не был задуман как решающий или хотя бы эффектный. Но с другой стороны, он доставил Ричарду кучу хлопот, потребовал серьезных финансовых вложений и довел до состояния крайнего утомления. Все эти телефонные звонки, изматывающие поездки через весь город и бесталанные схватки с упаковочной бумагой и шпагатом. Есть ли у Ричарда талант прозаика — этот вопрос пока остается открытым, но что касается упаковочной бумаги и шпагата, то здесь от него абсолютно точно нет никакого проку. Тем не менее он преисполнился решимости. Он даже на мгновение задрал подбородок в порыве бесхитростного героизма. Ноздри его раздулись. Ричард Талл решил отвезти Гвину Барри копию воскресного номера газеты «Нью-Йорк таймс». С запиской. Только и всего.

Ему самому было совершенно очевидно…

— Папа, а ты левый?

— Да, Марко, мне хочется думать, что да.

— И ты всегда будешь левый?

Несмотря на жизненные невзгоды, которые сможет залечить только бальзам времени, Марко, несмотря на то что померк под натиском судьбы огонь сердец — все тот же наш завет: бороться и искать, найти и не сдаваться!

— А ты всегда был левым? Как ты полевел?

Ричард прикрыл глаза. Уронил ручку на стол и сказал:

— Ты хотел сказать «лысым». Пойди погуляй, Марко.

Но мальчик не уходил, по-прежнему не сводя взгляда с отцовских волос.

— У тебя левизна мужского типа?

— Думаю, да. Что-то в этом роде.

— А сколько тебе было лет, когда ты начал леветь?

— Иди, Марко. Иди поиграй на дороге. Я пытаюсь работать.

По этому поводу ему было все совершенно ясно… Ричард снова уселся за стол; он только что отложил «Без названия» до следующего утра, закончив истерический поток едва удерживаемой на туго натянутом поводке прозы, и теперь собирал вместе свои заметки (довольно разрозненные) к рецензии на книгу «Темный домик души. Жизнь Эдмунда Уоллера». Странное дело, но даже его карьера книжного обозревателя описывала аккуратно ниспадавшую кривую, как на графике над кроватью умирающего. Он начинал с рецензий поэзии и прозы; потом перешел только на прозу; потом на американскую прозу (это был его конек, его страсть). Что-то пошло не так, когда он взялся за южноамериканскую прозу: потянулась нескончаемая процессия романов, на протяжении тысячи страниц цветисто повествовавших о борьбе с паразитами и разных забавах на сельских ярмарках. Потом пришел черед биографий. Потом были еще биографии. Как и большинство молодых обозревателей, Ричард был суров. Но вместо того, чтобы постепенно стать мягче, терпимее (приближаясь к зрелой беспристрастности, чтобы наконец прийти туда, где его ждал блаженный ступор при виде любого печатного текста), Ричард, напротив, стал еще суровее. Конечно, на то были личные причины, и это, в конце концов, чувствовали все. Как обозреватель он писал сильно — у него был свой неподражаемый голос и своя память. Но своим примером он только подкреплял взгляд на Критика как на Вышибалу. Похвалы Ричарда могли удостоиться лишь гении. Но главной проблемой всех присылаемых ему романов было то, что они были опубликованы. А его романы — нет… Ричард откинулся на спинку стула: он только что совершил головокружительный трюк, изловчившись измерить себе пульс, не переставая при этом кусать ногти. Его младший сын, Марко, не прошедший утренний тест Джины на состояние здоровья и пропускавший еще один день в школе, крутился возле отца, пытаясь примостить резинового тролля или гоблина на различных приблизительно горизонтальных поверхностях: на руке Ричарда, на плече Ричарда или на одной из его проплешин. С улицы из содрогающегося окна доносился яростный скрежет металла о камень, с садистской настойчивостью вгрызающегося в болезненные кальцинированные основания дома, улицы, всего города: словно бур, высверливающий канал огромного зуба.