Читаем Информация полностью

В пункте назначения его встретили — не Деми, а какой-то пухлый юнец в дутой куртке из водоотталкивающей ткани — сын то ли привратника, то ли егеря. Но поскольку ни привратники, ни егери больше не требовались, пухлощекий юнец колесил за рулем садовой времянки на колесах. Они ехали по горам и долам, и Ричард подпрыгивал на сиденье рядом с ним. Вероятно, это дорога так подействовала на его центральную нервную систему — он словно перенесся в прошлое, в детство с его зеленым чистым миром, где лев лежал рядом с ягненком и росли розы без шипов. В городе вы пытаетесь найти этот зеленый мир в Собачьем садике, на газонах «Колдуна», в безумных речах «айверонского дикаря», в медлительной тупости «Амелиора». Зеленый мир символизирует триумф лета над зимой; правда, это единственное, на что этот зеленый мир способен, потому что зима уже близко и скоро наступят холода, которых Ричард так боялся.

— Уже совсем близко.

Ричард явственно почувствовал близкое присутствие божества. Эту землю преобразовывали, перекраивали. Ее превращали в сад огромных масштабов. Обратите внимание на этого садовника-великана: рост — триста метров, жуткая коса, огромный плуг, невероятных размеров сельскохозяйственные инструменты для многокилометровых земляных работ и сбора урожая. Деревья толпились в отдалении на округлой вершине распаханного поперечно холма. Казалось, что склон холма хмурится и морщит лоб.

Фургончик доставил Ричарда на задний двор, откуда его прямиком направили на кухню. Там была Деми и все ее сестры: леди Амариллис, леди Каллисто, леди Урания и леди Персефона. Держа в руках маленький, но респектабельно потрепанный чемоданчик, Ричард вошел в помещение. Вопреки ожиданиям его встретили и приветствовали с требуемой этикетом непринужденностью: четыре сестры, четыре титулованные кормилицы, каждая с обнаженной титулованной грудью и с сосавшим эту грудь младенцем. И вдобавок к этому еще шесть или семь отпрысков с их вечно жалобными и требовательными интонациями, звонким кашлем, щенячьим чиханием, судорожной икотой, оглушительной отрыжкой и, разумеется, с полным набором прочих маленьких детских горестей. Эти извечные звуки, как объяснила Деми, здесь казались громче и многозвучнее из-за невероятной запущенности дома.

— Дело не только в детях, — пояснила она. — Все, кто сюда приезжает, проводят большую часть времени в туалете.

И это было слышно, все эти бурчаще-урчащие утробные звуки, как будто какое-то дитя-оркестр из мультфильма не переставая играло на всевозможных дудках, используя все свои входные и выходные отверстия.

— Тебе тоже этого не избежать. Чувствуешь, как тут воняет дохлыми мышами?

Ричард выпил кофе под устремленными на него взглядами рассевшейся на стульях, болтавшей ногами и шмыгающей носами малышни. Это был оправдательный приговор его носу — это было помилование его обонянию. Ричард понюхал кончики пальцев — его нос (хотелось бы в это верить) наконец-то пришел в норму. Теперь ему уже редко казалось, что от него воняет дерьмом. Более того, ему уже не так часто казалось, что от него пахнет холостяком. Теперь ему казалось, что от него пахнет старой девой. Но такого попросту не могло быть. Старая дева, повторял он про себя. Старая дева. Насколько очевидным должен быть тот факт, что ваш нос водит вас за нос? Какие еще нужны доказательства того, что ваш нос повсюду чует старых дев?

— Ричард собирается писать большой очерк о Гвине.

Сестры повернулись и настороженно посмотрели на Ричарда:

— Вы ведь не собираетесь записывать наши разговоры на магнитофон?

— Нет, нет. Пожалуйста, занимайтесь своими обычными делами. А я буду наблюдать. Сквозь сон. На самом деле я приехал сюда, чтобы выспаться.