Блуднице скажет: род твой лживый и развратный отныне прекращен, и ни один мужчина не вспомнит о тебе с вожделением.

Рабам скажет: кончилось время ваше на этой земле.

И их время закончится закончится закончится.

И приведет всадник праведников и им оставит мир мир мир».

— Записал? Иесавелия! Царица. Ты слушаешь и почитаешь всех богов. Послушай и нашего. Послушай, что он пророчит твоему гремучему женскому роду, что пророчит он твоим псам и холуям. Думай отныне только о том, что сто войн твои и ещё твои сто войн по окровавленной земле приведут к владению миром праведников, праведников, праведников! Записал? Не пиши больше… Времени мало. В камне, непременно в камне, прямо под её ноги, чтобы взошла она сандалиями на слова не человечьи, но божьи…Отомстили мы? Отомстили ей? Как думаешь ты? Теперь и умирать не жалко, жалко только, что изумрудный листок с заколки твоей дочери попадет в её ненасытный сундук, как самая пустая и никчемная безделушка…

Часть I

До…

Глава 1

Человек этот выглядывал из переулка и словно боялся ступить на шумную праздничную улицу. Мимо него шли женщины с обтянутыми тонким латексом шарообразными грудями, голыми животами и в юбках таких коротких, что виднелись из-под них белейшие припухлости ягодиц. Некоторые вели за собой детей в усыпанных блестками мантиях, некоторые опирались гибким телом на мужчин, которые то и дело погружали руку в карман и извлекали разноцветные таблетки, которые после зажимались в зубах и долго рассасывались на языке.

Теплый влажный ветер никого не тревожил. Ветер бился о гигантские рекламные экраны, по которым бежала розово-белая рябь — загар в этом сезоне был не в моде, и хрупкие тела в тонких паутинах кружев казались весенними цветочными композициями.

Человек жался к стене переулка, зябко кутаясь в серый старомодный плащ с оторванным хлястиком, а лицо прятал в поднятый воротник. На красочное шествие он смотрел без всякого выражения: его глаза, словно нарисованные на мокром картоне, слезились. Иногда он шевелил тонкими губами — серыми, с вертикальными глубокими морщинками, и крепче сжимал маленький, почти кубический томик в бархатной обложке, который держал у груди.

Носа у человека не было, зато пальцев было больше, чем положено, и располагались они под странными углами — мизинец рос почти у запястья, указательный торчал на месте средней костяшки. Все эти пальцы двигались, восставали и снова опадали, будто водоросли при прибойной волне.

Человек морщился, переминался с ноги на ногу и выглядел так, словно трое суток ищет туалет и все никак не может его обнаружить, а забежать по этому деликатному делу в подворотню ему не позволяет совесть, культура и воспитание.

Рука, свободная от бархатного томика, тянулась вперёд и отдергивалась в нерешительности. Наконец человек собрался с духом, превратил пальцы в крючки и выловил из толчеи даму в лимонного цвета шляпке с качающимся алым пером и в длинных кожаных сапогах, подпирающих кружевную взбитую юбчонку.

— Здравствуйте, — гортанно, срываясь в писк, протянул человек. — Где апокалипсис?

Дама хлопнула ресницами, улыбнулась и превратилась в указатель: повернулась вправо, вытянула белую руку и палец с выгнутым черным ногтем.

— Прямо и направо. Красная вывеска с трезубцем.

Она шагнула в сторону и снова поплыла в красочном движении улицы. Человек зажмурил нарисованные глаза и отправился следом, в облако тепла, шелеста тканей, запаха духов и синтетических допингов со вкусом малины и апельсина.

Перед вывеской с трезубцем он сделал отчаянный бросок в сторону и вцепился в ручку двери. Та распахнулась так стремительно, что его вместе с серым плащом и книжечкой втянуло внутрь и сразу же доставило на сцену.

На сцене изнемогал от страсти юноша. Бесконечная жажда и печальное одиночество гоняло юношу от дамы к даме: те смеялись, заглядывали юноше в глаза и давали выпить коктейля из сложенной чашечкой ладони, нимало не смущаясь тем, что на юноше не было ничего, кроме толстой цепи, обернутой вокруг члена и пропущенной между ягодиц.