Оставив разочарованную Козицкую беседовать с бутылкой, он наведался в шестнадцатую палату, успел предотвратить попытку самоубийства, но, как помнит читатель, ничего конкретного добиться от девушки не смог. Между тем Владимир заметил свежий кровоподтек на щеке Светланы и багровые следы на шее, будто ее душили. Вот тут-то у него в душе и зашевелились смутные подозрения. Сульфу приказал вколоть «борода» (так Владимир мысленно окрестил Кудряшкина). Вколоть за то, что, по выражению Козицкой, «мандавошка выламывалась». Опять же кровоподтеки, намерение свести счеты с жизнью. Весьма похоже на случай с Ольгой. Надобно навести подробные справки об этом лекаре... Выбросив окурок, Ермолов направился в общий отсек «Острого отделения», представлявший собой нечто вроде загона для скота, заставленного множеством кроватей с несвежим бельем. Когда-то давно, в советские времена, мужчин и женщин содержали порознь. Теперь же, в эпоху разнузданной российской псевдодемократии, это правило в некоторых больницах похерили, ссылаясь на отсутствие свободных койко-мест. Зрелище, представлявшееся взору человека, попавшего в общий отсек «Острого отделения», поразительно напоминало сюрреалистические картины безумных живописцев Франциско Гойи и Винсента Ван Гога[16] Всклокоченные пациенты с землистыми лицами, облаченные в ветхие, замызганные пижамы неопределенного цвета, бродили (если не были прикручены к кроватям) по узким проходам между койками, бормоча неразборчивую чушь. Иные вопили и визжали на разные голоса, другие бессмысленно таращились в пустоту оловянными глазами. В воздухе висел густой смешанный запах хлорки, нездорового пота и человеческих испражнений. В дальнем углу отсека группировались несколько молодых ребят, «косящих» от армии. Они держались настороженно и спали по очереди, не без оснований опасаясь внезапного нападения «буйных». С ними-то и собирался потолковать Ермолов. Лавируя между кроватями и разгуливающими по отсеку сумасшедшими, он уже почти добрался до «косил», как вдруг кто-то цепко ухватил его за полу халата.

– Привет, сержант, – услышал он дребезжащий тенорок. – Не слишком приятное местечко, а?! В «Шанхае» под Грозным было все же поуютнее! Разве нет?!

Владимир резко обернулся. На него, кривляясь, смотрел невзрачный, лысенький, абсолютно незнакомый мужичонка лет пятидесяти с лишним...

Глава 3

– Мне приходилось не раз посещать психиатрические больницы, где наряду с душевнобольными содержатся и бесноватые. Современная безбожная психиатрия не умеет отличать больного от одержимого.

Ермолов опешил. Он был уверен на двести процентов, что никогда прежде не встречал этого человека, тем более в Чечне. Откуда лысый знает о базе под Грозным? Да еще сравнивает с «общим отсеком»?.. Владимир перенесся мыслями в прошлое: комфортом база не отличалась. Строили ее на скорую руку из подручных средств: брезента, кусков шифера с разбитых домов, досок от снарядных и патронных ящиков, списанных кузовов, тентов и прочих отходов войны. Солдаты прозвали базу «Шанхаем». В дождливую пору расположенный на жирном черноземе «Шанхай» превращался в непролазную топь. Пройдет мимо машина, и ты в грязи по уши. Мыться негде, а оттираться бессмысленно. Глубже вотрешь. Жди, пока засохнет да само отвалится... После взятия Грозного и Гудермеса разведрота под командованием капитана Свиридова воевала в горах, а сюда возвращалась на отдых на «улицу» Спецназовская. Да, в «Шанхае» имелись и названия «улиц»: Дзержинская (где расквартировывались бойцы дивизии имени Дзержинского), Штабная, Госпитальная[17] и т.д. Неуютен был «Шанхай», но псих прав – острое отделение ПНД № 3 хуже!

– Мы знакомы? – осевшим голосом спросил Ермолов.

– Конечно! – хихикнул мужичок. – Я со многими знаком: и с безногим калекой Сашей Свиридовым, и с сестрой его покойной, Ольгой!

– Кто же ты? – удивился Владимир, незаметно включая диктофон, припасенный в кармане как раз на такой случай.