Меня беспокоило, что Ранорий никак не обмолвился о произошедшем с Антаресом. Это же было такое большое и важное дело, я думал, что дэлар поэтому решил поговорить именно со мной. А оказалось, что лишь из-за доверия падших ко мне.

Дэларша стояла рядом сложив руки. Поймав мой взгляд, она холодно улыбнулась.

— Вечность все еще дает тебе время, Максимус. Все, как и раньше. Планы Вселенной на нас воистину загадочны, но ты хотя бы сможешь оказать Мастеру услугу.

Я нахмурился. Что-то в дэларше вдруг показалось мне странным.

— Ты… меня знаешь?

Она улыбнулась шире. Вокруг нее закружилась квинтэссенция — пара черных длинных тварей, напоминающих рыб из глубин океана.

— Не думал, что мою родную оболочку сохранят, чтобы душа могла вернуться в нее?

Сразу за этим под ногами зажегся свет. Я в потрясении вытаращился на дэларшу.

— Пусть Тьма тебя направит и хранит, — сказала на прощание Лэстрада.

Глава XX

Константа пустоты

Через несколько дней после аннигиляции Монсиса Фри пришла к Стефану. Он откликнулся из ванной комнаты, где громко шипела вода, слышались стук и скрип отмываемой посуды. Стеф сказал ей заходить и что он сейчас выйдет, чем смутил Фри. Она-то хотела просто быстро переговорить, не переступая порога комнаты.

Протекторша медленно прошла по полу, скорее казавшемуся минным полем. Вонь ацетона, которым Стефан оттирал краски от поверхностей, была едва выносима.

«Странно, что он не задохнулся насмерть», — отметила про себя Фри, оглядывая место для рисования.

За все годы знакомства ей так и не удалось связать Стефа с его увлечением. Это просто не укладывалось в голове. Рука скользнула по блокнотам с набросками, расставленным на полках шкафа. Все были датированы, цифры уходили на десятки лет в прошлое, даже когда Фри еще на свете не было. Она почти решилась вытащить один, но тут в ванной раздались громкий треск и ругань. Протекторша дрогнула и ограничилась изучением угольных зарисовок, прикрепленных к пробковой доске. Дома, раздутые купола, шпили, повторение барельефов, будто Стеф пытался отточить мастерство или запомнить орнамент. Архитектура в его исполнении обретала характер. Но отчего-то Фри ощутила тоску, глядя на резкие, жирные черные линии и плотно закрашенные пятна.

Она заглядывала в эту комнату всего раз в жизни. И тогда же все пошло наперекосяк. Потому само пребывание здесь казалось неправильным, стены словно бы ее отторгали. Фри посмотрела на ту, где раньше был нарисован храм. Она хорошо запомнила его и ясное голубое небо. Фри на секунду вновь вернулась в тот день, когда в полной темноте увидела в дверном проеме Стефа, старательно, как в помешательстве замазывавшего свою работу унылой серой краской из ведра. Она до сих пор покрывала стену.

Наконец Фри открыла стеклянную дверь балкона, решив проветрить комнату, и обнаружила по ту сторону другой мольберт, поменьше. На одном из стульев, прямо на засохшей палитре, стояли пепельница и недопитая бутылка какой-то бурды. Пустые скрученные тюбики валялись по полу.

На холсте Стеф изобразил кусок крыши Соларума и одну из соседних башен на фоне луны. Рисовал он быстрыми мазками, даже слегка грубоватыми и неаккуратными. Но издалека создавался цельный великолепный образ, острые формы архитектуры казались точными, с резкой светотенью, которой в жизни не наблюдалось. Как и той мрачности, запечатленной Стефом на картине. И лишь в одном окне башни горел теплый огонек, казавшийся чуть светлее приглушенного небесного тела. Гнетущее чувство усиливалось. Фри никогда не интересовалась живописью и искусством в целом, не знала, как рассуждать о нем и как понимать, но не могла отделаться от липкого уныния, такого мрачного и душащего. Даже злого. Виной тому была не эта картина Стефа в отдельности, а то, что все его работы, собранные в одной комнате, давили на девушку.

Когда Стефан появился на балконе с парой стеклянных банок для кистей, то смущенно замер, переводя глаза с Фри на картину. Словно его застали за чем-то непотребным.

— Прости, наверное, не стоило без разрешения смотреть, — смутилась протекторша.

Стеф поставил банки на столик. На нем была старая толстовка в пятнах, видно, рабочая.

— Все в норме.

Фри снова покосилась на полотно.

— Почему архитектура? Ты всегда рисуешь в основном ее.

— С ней проще. — Он явно подыскивал слова. — Она честнее. Понятнее. Мне нравится эта прямота.

И все-таки Стефан растерялся. Фри виновато потупилась:

— Если хочешь, я больше об этом говорить не буду, можем выйти и…

— Да нет, я просто не привык, что кому-то интересно. И демонстрировать тоже не привык.

— Тогда зачем ты рисуешь, если не для того, чтобы высказаться и показать другим?