Читаем in0 полностью

Был солнечный зимний день, я почему-то остался дома — должно быть, болел, но какой-то приятной необременительной болезнью, в которой главное — не жар или опухшее горло, а сборник американской фантастики и фильм с субтитрами в дневном телеэфире. В тот день сладостное ничегонеделание захватывало даже больше, чем фильм: я лежал, уткнувшись носом в ковер на стене, и разглядывал узоры — черных гусениц на красном фоне, павлиньи перья, самоцветные камни. И тут я услышал голос — вкрадчивый, будто извиняющийся, как бы нехотя сообщавший неприятное известие: «Как вы быстро растете, мальчики, как стремительно вы растете». Я до сих пор не знаю, к каким событиям прошедшего мимо сознания фильма относились слова, и кто их, собственно, пропел, — вероятно, это была песня на финальных титрах, кажется, ее пела Камбурова — но в ту же минуту на меня навалилось неотвратимое, непререкаемое осознание: все, из чего состоит мой неплохо устроенный мир — книжка с рассказами Шекли, ленивые дневные телесеансы, уроки литературы, клубника с дачной грядки, футбол во дворе — все это исчезнет. Быстро, стремительно, навсегда, без возврата. И некуда бежать, и некого просить, хоть в подушку вой — что я и делал, заглушая камбуровские строки.

С появлением поисковой системы Google в мире не осталось тайн — можно найти выходные данные для любой занозы, что годами саднила в подкорке. Так и здесь: набираем слова «Как вы быстро растете, мальчики» — получаем песню из кинофильма «Додумался, поздравляю!», музыка Хренникова, слова Матусовского. То, что эти нехитрые слова, пропетые давнишним зимним днем, до сих пор помнятся как страшный символ инициации, может показаться вдвойне странным — поскольку ничего нового в той хренниковско-матусовской песне не сообщалось. Позднесоветская массовая культура была одержима темой неизбежности, безвозвратности расставания с детством — и последующего мучительного и бесплодного стремления «вновь попасть туда»: узнать, что расставание с детством неотвратимо и трагично, можно было, просто-напросто включив радиоприемник. Все началось с Пьехи — «где-то есть город, тихий, как сон» — и к закату империи расцвело ядовитым декадентским цветом: куда уходит детство, в какие города, детство кончится когда-то, ведь оно не навсегда, и лишь к утру станет зорькой рассветною остров детства, детства моего. Помимо легкой грусти об ушедшем или печального предупреждения о неизбежном, в иных произведениях присутствовала попытка заклясть надвигающийся ужас, мольба о пощаде: прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко, жестоко не будь. Как известно, прекрасное далеко просьбу услышало и сделало все наоборот.

Классический пример ностальгии по утраченному детству — «Другие берега» Набокова: отсюда же — понимание перехода во взрослое состояние как изгнания из рая, попытка удержать в памяти каждый звук, каждый солнечный блик блаженного эдемского сада. Ни у Аксакова, ни у Толстого, ни у кого-либо еще из литераторов XIX века, писавших о собственном детстве, нет этой пронзительной трагической ноты — тебе раскрыт был божественный мир, полный чудес, и ты был из него выброшен. Ни для Аксакова, ни для Толстого расставание с детством не было одновременно расставанием с родиной, языком, культурой, социальным статусом; случай Набокова — экстремальный, здесь вместо плавного взросления — насильственное уничтожение всего, в широком смысле, детского мира, энергия ностальгии возникает не из умиления собственной наивностью и беззаботностью (как у того же Аксакова) — а из тоски по гармонично устроенной вселенной, которая была разрушена вся, до последнего атома. Набоков — инопланетянин, которому некуда вернуться домой. Наверное, с набоковской точки зрения, следующее обобщение выглядело бы жуткой пошлостью, но, кажется, люди, появившиеся на свет в 70-е, пережили похожий опыт в масштабах поколения.