В Риме все охотнее прибегали к насилию, и поэтому его услуги требовались все чаще. Бывали дни, когда суды не могли заседать из-за большого риска. Несколько дней спустя после того, как на Цицерона набросились на Священной дороге, Клодий и его приверженцы напали на дом Милона и попытались его поджечь. Гладиаторы Милона отбросили их и в отместку заняли загоны для голосований, тщетно пытаясь помешать Клодию избраться эдилом.

В этом хаосе Цицерон углядел благоприятную возможность. Один из новых трибунов, Канний Галл, предложил народу закон, гласивший, что Помпей в одиночку должен вернуть Птолемею египетский трон. Этот закон настолько взбесил Красса, что тот заплатил Клодию за устройство выступлений против Помпея. И когда Клодий в конце концов победил на выборах и стал эдилом, он пустил в ход свои полномочия судьи, чтобы вызвать Помпея для дачи показаний в деле, которое сам Клодий возбудил против Милона.

Слушание проходило на форуме перед многотысячной толпой. Я наблюдал за ним вместе с Цицероном. Помпей Великий поднялся на ростру, но едва он начал, как сторонники Клодия принялись заглушать его пронзительным свистом и медленными рукоплесканиями. Помпей проявил своего рода мужество, просто опустив плечи и продолжив читать, хотя никто не мог его расслышать. Это продолжалось час или больше, а потом Клодий, стоявший в нескольких шагах от ростры, начал всерьез натравливать толпу на Помпея.

— Кто морит людей голодом до смерти? — закричал он.

— Помпей! — заревели его сторонники.

— Кто хочет отправиться в Александрию?

— Помпей!

— А кто должен туда отправиться, по-вашему?

— Красс!

У Помпея был такой вид, будто в него ударила молния. Никогда еще его не оскорбляли так сильно. Толпа начала волноваться, как штормовое море, — один ее край напирал на другой, там и сям закручивались маленькие водовороты драк, и вдруг сзади появились лестницы, которые быстро передали вперед, поверх голов. Лестницы вскинули и прислонили к ростре, и по ним начали карабкаться какие-то буяны — как оказалось, головорезы Милона. Добравшись до возвышения, они ринулись на Клодия и швырнули его вниз, с высоты добрых двенадцать футов, на головы зрителей. Раздались вопли и приветственные крики. Что произошло потом — я не видел: те, кто сопровождал Цицерона, быстро вывели нас с форума, подальше от опасного места. Позже мы выяснили, что Клодий остался невредим.

На следующее утро Цицерон отправился обедать с Помпеем и вернулся домой, потирая руки от удовольствия.

— Что ж, если не ошибаюсь, это начало конца так называемого триумвирата — по крайней мере, что касается Помпея. Он клянется, что Красс устроил заговор, собираясь убить его, говорит, что никогда больше не будет доверять Крассу, и угрожает, что при необходимости Цезарю придется вернуться в Рим и ответить за свою проделку — за то, что тот способствовал взлету Клодия и уничтожил государственное устройство. Я еще никогда не видел Помпея в такой ярости. А со мной он вел себя дружелюбно как никогда. Он заверил, что я могу рассчитывать на его поддержку в любом деле. Но это еще не все, дальше — больше: когда Помпей как следует приложился к вину, он наконец рассказал, почему Руф сменил покровителя. Я был прав: между Руфом и Клодией произошел полнейший разрыв — Клодия даже заявляет, будто он пытался ее отравить! Естественно, Клодий принял сторону сестры, вышвырнул Руфа из своего дома и потребовал вернуть долги. Руфу пришлось обратиться к Помпею в надежде, что египетское золото поможет ему расплатиться. Разве все это не чудесно?

Я согласился, что все это просто замечательно, хотя и не мог понять, почему это вызвало у Цицерона такую неземную радость.

— Принеси мне списки преторов, быстро! — велел он.

Я сходил за расписанием судебных разбирательств, на которых мы должны были присутствовать в ближайшие семь дней. Цицерон велел посмотреть, когда в следующий раз должен появиться Руф. Я стал водить пальцем по свитку и наконец нашел его имя. В суде по государственным преступлениям через пять дней рассматривалось дело о взятке, и обвинителем был Руф.

— Кого он обвиняет? — спросил Цицерон.

— Бестию, — сказал я.

— Бестию! Этого негодяя!

Мой хозяин лег навзничь на кушетку в той позе, какую обычно принимал, задумывая что-либо: руки сомкнуты за головой, взгляд устремлен в потолок. Луций Кальпурний Бестия был его старым врагом, одним из ручных трибунов Катилины. Ему повезло, что его не казнили за предательство вместе с другими пятью заговорщиками. А теперь — вот он, вовсю участвует в государственных делах и обвиняется в скупке голосов во время последних преторских выборов. Я гадал, зачем Цицерону может понадобиться Бестия, и после долгого молчания, которое хозяин не нарушил ни единым словом, спросил его об этом.

Голос Цицерона звучал так отрешенно, словно я потревожил его во сне.

— Я просто думаю о том, — медленно проговорил он, — как я могу его защитить.

V