Читаем Империй. Люструм. Диктатор полностью

Клодий приводил свои доводы целый час, а потом настала очередь Цицерона. Насколько искусно вел себя его противник, было видно из того, что Цицерону сперва пришлось говорить без подготовки, обосновывая свою поддержку полномочий Помпея в зерновых делах. Только после этого он смог перейти к главному вопросу: святилище нельзя было освятить законным порядком, поскольку Клодий не был законным трибуном, когда воздвиг его.

— Твой переход из патрициев в плебеи не был одобрен этой коллегией, он совершился против всех правил, установленных понтификами, и не имеет законной силы, — заявил Цицерон, — а если он недействителен, весь твой трибунат ничего не стоит.

Он вступил на скользкий путь: все знали, что именно Цезарь устроил усыновление Клодия, чтобы тот сделался плебеем. Я увидел, что Красс подался вперед и внимательно слушает. Ощутив опасность и, может быть, вспомнив об обязательствах перед Цезарем, Цицерон сделал крутой поворот:

— Означают ли мои слова, что все законы Цезаря незаконны? Ни в коем случае, поскольку ни один из них больше не затрагивает мои интересы, не считая тех, что нацелены на причинение вреда лично мне.

Он принялся нападать на приемы, использованные Клодием, и по-настоящему воспарил — протянул руку, показывая пальцем на врага, и начал говорить так страстно, что слова чуть ли не сталкивались друг с другом, вылетая изо рта:

— О ты, гнусное чумное пятно на государстве, ты, публичная девка! Что плохого сделала тебе моя несчастная жена, из-за чего ты так жестоко изводил ее, грабил и мучил? И что плохого сделала тебе моя дочь, которая потеряла любимого мужа? И что плохого сделал тебе мой маленький сын, который до сих пор не спит и плачет ночи напролет? Но ты не просто напал на мою семью — ты объявил ожесточенную войну даже моим стенам и дверным косякам!

Однако настоящей удачей стало указание на то, откуда происходит воздвигнутая Клодием статуя. Я выследил поставивших ее рабочих и выяснил, что изваяние пожертвовал Аппий, брат Клодия, доставивший ее из Танагры в Беотии, — там оно украшало могилу хорошо известной местной куртизанки. Все разразились хохотом, когда Цицерон рассказал об этом.

— Вот каково его представление о Свободе — изображение куртизанки над чужеземной могилой, украденное вором и вновь установленное кощунственной рукой! И это она изгнала меня из моего дома? Святые отцы, я не могу утратить это свое имение без того, чтобы бесчестье пало на все государство! Если вы полагаете, что мое возвращение в Рим порадовало бессмертных богов, сенат, римский народ и всю Италию, пусть именно ваши руки вернут меня в мой дом!

Цицерон сел под громкий одобрительный гул высокого собрания. Я украдкой бросил взгляд на Клодия — тот хмурился, глядя в пол. Понтифики склонились друг к другу, чтобы посовещаться. Похоже, больше всех говорил Красс. Мы ожидали, что решение примут немедленно, но Альбинован выпрямился и объявил, что коллегии нужно больше времени, чтобы вынести свой вердикт: он будет передан сенату на следующий день. Это был тяжелый удар. Клодий встал. Проходя мимо Цицерона, он наклонился к нему и с деланой улыбкой прошипел — достаточно громко, чтобы я тоже услышал:

— Ты умрешь прежде, чем все отстроят заново.

Затем он покинул помещение, не сказав больше ни слова. Цицерон притворился, будто ничего не случилось. Он задержался, чтобы поболтать со старыми друзьями, и мы покинули здание в числе последних.

Возле Регии располагался двор со знаменитой белой доской, на которой в те дни верховный понтифик, по обычаю, вывешивал официальные новости государства. Именно там люди Цезаря размещали его «Записки», и как раз возле этой доски мы нашли Красса — он якобы читал последние депеши, но на самом деле собирался перехватить моего хозяина. Красс снял свой головной убор, и мы увидели, что к его куполообразному черепу прилипли кусочки коричневого меха.

— Итак, Цицерон, — сказал он пугающе весело, как было свойственно ему, — ты доволен тем, какое воздействие произвела твоя речь?

— Благодарю, более или менее, — ответил оратор. — Но мое мнение не имеет цены. Решение за тобой и твоими сотоварищами.

— О, я думаю, речь возымела действие. Сожалею только об одном: что не было Цезаря.

— Я пошлю ему свою речь в письменном виде.

— Да, позаботься об этом. Ее стоит прочесть… Но как бы он проголосовал по этому делу? Вот что я должен решить.

— А зачем тебе это решать?

— Он желает, чтобы я голосовал вместо него — так, как сочту нужным. Многие последуют моему примеру. Важно, чтобы я поступил правильно.

И Красс ухмыльнулся, показав желтые зубы.

— Не сомневаюсь, ты так и поступишь, — сказал ему Цицерон. — Доброго дня тебе, Красс.

— Доброго дня, Цицерон.

Мы вышли из ворот — хозяин ругался себе под нос — и сделали всего несколько шагов, когда Красс внезапно окликнул Цицерона и поспешил догнать нас.

— Еще одно, последнее, — сказал он. — С учетом потрясающих побед, которые Цезарь одержал в Галлии, я думаю вот о чем: будешь ли ты так любезен, чтобы поддержать в сенате предложение о публичных празднованиях в его честь?