Его встретили бурными рукоплесканиями, которые стихли не сразу. Наконец Цицерон начал говорить, и когда он стал благодарить народ за поддержку («если бы на мою долю выпало только безмятежное спокойствие, я не испытал бы невероятного и почти сверхчеловеческого восторга, которым теперь наслаждаюсь благодаря вашей доброте…»), когда на краю толпы появился не кто иной, как Помпей. Он стоял один, без телохранителей, впрочем не очень нуждаясь в них, поскольку форум был полон гладиаторов Милона, и притворялся, что пришел сюда как рядовой гражданин, желая послушать, что скажет Цицерон. Но конечно, люди этого не позволили, и он разрешил подтолкнуть себя к ростре, затем взошел на нее и обнял оратора. Я успел забыть, насколько внушителен Помпей внешне: величественный торс, мужественная осанка и знаменитая густая, все еще темная челка над широким красивым лицом, напоминавшая выступ на носу корабля.

Следовало подпустить лести, и Цицерон не подвел.

— Вот тот, — сказал он, поднимая руку Помпея, — кто не имел, не имеет и не будет иметь соперников в нравственности, проницательности и славе. Он дал мне все то же, что и республике, то, что никто другой никогда не давал своему другу, — безопасность, уверенность, достоинство. Я в таком долгу перед ним, граждане, что это едва ли законно — быть настолько обязанным другому.

Последовали новые рукоплескания, и Помпей расплылся в довольной улыбке — широкой и теплой, как солнце.

Потом он согласился отправиться с Цицероном в дом Квинта и выпить чашу вина. Он ни разу не упомянул об изгнании хозяина, не спросил о его здоровье и не извинился за то, что годы назад не смог помочь ему в противостоянии Клодию — что и открыло дверь всем бедам. Он говорил только о себе и о будущем, по-детски нетерпеливо предвкушая свое назначение уполномоченным по зерну, путешествия, приобретение новых клиентов.

— И конечно же, ты, мой дорогой Цицерон, должен стать одним из пятнадцати моих легатов — в любом месте, где захочешь, — заявил он решительно. — Что тебе больше нравится — Сардиния, Сицилия? Или, может, Египет, Африка?

— Благодарю, — сказал Цицерон. — Это щедро с твоей стороны, но я вынужден отказаться. Сейчас для меня главное — моя семья: возвращение собственности, утешение жены и детей, отмщение врагам и восстановление нашего состояния.

— Самый быстрый способ восстановить состояние — заняться зерном, уверяю тебя.

— И все равно я должен остаться в Риме.

Широкое лицо Помпея Великого вытянулось.

— Я разочарован, не скрою. Я хочу, чтобы имя Цицерона было связано с этим поручением. Так будет куда весомее. А что насчет тебя? — спросил Помпей, повернувшись к хозяину дома. — Ты сможешь справиться с этим, полагаю?

Бедный Квинт! Последнее, чего он хотел, вернувшись в Рим после двух пропреторских сроков в Азии, — это снова подняться на борт корабля и иметь дело с крестьянами, торговцами зерном и агентами по отправке грузов. Он поежился и стал возражать, уверяя гостя, что не подходит для этой должности, и поглядывая на брата в поисках поддержки. Но Цицерон не мог отказать Помпею в этой второй просьбе и на сей раз промолчал.

— Хорошо; значит, решено. — Помпей хлопнул по подлокотникам кресла в знак того, что дело улажено, и поднялся, закряхтев от натуги. Я заметил, что он становится довольно тучным. Ему, как и Цицерону, шел пятидесятый год.

— Наша республика переживает тяжелейшие времена, — сказал он, обнимая братьев за плечи. — Но мы справимся с ними, как и всегда, и я знаю, что вы оба поспособствуете этому.

Помпей крепко прижал к себе братьев, стиснул их и некоторое время удерживал — одного на правой, другого на левой стороне обширной груди.

IV

Назавтра, рано утром, мы с Цицероном поднялись на холм, чтобы осмотреть руины его дома. Роскошное здание, на постройку которого он употребил столько средств и влияния, было полностью разрушено, девять десятых огромного участка заполнились сорняками и булыжниками; глядя сквозь спутанную траву, мы едва могли понять, где раньше стояли стены. Цицерон наклонился и подобрал один из опаленных кирпичей, торчавших из земли.

— Пока мне не вернут это место, мы будем целиком в их власти — ни денег, ни достоинства, ни независимости… — вздохнул он. — Каждый раз, выйдя на улицу, я невольно смотрю сюда и вспоминаю о своем унижении.

Края кирпича раскрошились в его руке, и красная пыль потекла сквозь пальцы, как высохшая кровь.

В дальнем конце участка, на высоком постаменте, стояла статуя молодой женщины. Вокруг подножия лежали подношения — свежие цветы. Выбрав этот участок для святилища Свободы, Клодий решил, что обеспечил ему неприкосновенность и, следовательно, Цицерон не сможет его вернуть. В утреннем свете было видно, что мраморная женщина хорошо сложена. У нее были длинные локоны, а тонкое платье соскользнуло с плеча, обнажая грудь.

Хозяин, подбоченившись, рассматривал ее и в конце концов сказал:

— Свобода ведь всегда изображалась в виде женщины в пилосе?

Я согласно кивнул.

— Тогда умоляю, скажи, кто эта потаскушка? Да она воплощает богиню не больше меня!