— Полы не мыл, — улыбнулся Ванечка. — Вместо мытья полов все субботы и воскресенья проводил в библиотеке. Собрал прекрасную библиографию.

Я сделал Ивану знак глазами, чтобы замолчал. К столу подошел Кормилицын, назвал Ваню Иваном Мартыновичем и о чем-то спросил.

— Включайте, Юра, — распорядился Иван.

До чего непривычно было слышать: Иван Мартынович. Не знал, что у Вани такое отчество. Оно было для него тяжеловато, не шло к его интеллигентному лицу, к расчесанным на косой пробор коротко стриженным волосам, к мягким манерам умного, уверенного в себе человека. Пожалуй, он был старше Кормилицына всего года на два. Из Вани в Ивана Мартыновича он превратился прямо на моих глазах, и сделал это не кто иной, как Виктор Алексеевич Базанов.

Я подумал: как же он сразу не разглядел в Кормилицыне представителя своей школы? К нему сам явился тот, кого он ждал все эти суровые годы борьбы с Френовским, а он его не узнал. Объявил жесткие условия набора, а сам ушел, перепоручив ученика другим. Теперь они пойдут как грибы после дождя, — подумал я, — те самые долгожданные ученики, которых когда-то так ему не хватало.

Ваня сидел передо мной, просматривая выписки из базановских тетрадей, а я пытался понять, что испытывает он в эту минуту, старался мысленно перенестись на десять лет назад, вспомнить, что сам чувствовал тогда.

— Почерк понятен?

— Вполне, — ответил он, пробегая глазами страницы.

— Ну как? — спросил я. — Есть что-нибудь интересное?

Ванечка еще раз пробежал глазами выписки, аккуратно сложил страницы, скрепил их скрепкой и положил перед собой на стол.

— Мне очень жаль, — сказал он, потупив глаза. — К сожалению, ничего.

XXIV

Несколько раз я звонил по телефону, который дал Павлик. Никто не снимал трубку. То ли номер был записан неверно, то ли его успели переменить, то ли журналист-международник А. К. Бунцев находился в долгосрочной командировке. Даже обращался на телефонную станцию, но нет, номер не меняли.

Я уже потерял всякую надежду, когда вдруг однажды длинные гудки прервал женский голос:

— Алексея Константиновича? Сейчас. Леша! — прозвучало в невидимой глубине неведомой комнаты.

От волнения я запутал телефонный шнур. Неужели тот самый Бунцев?

— Слушаю, — проворковало в трубке, и я узнал, угадал, услышал далекое, знакомое эхо.

— Слушаю!

Затвор щелкнул, шторка хлопнула, закрылась, и теперь в том голосе не было уже ничего, что напоминало бы изрезанные перочинным ножиком черные крышки парт и коричневые пупырчатые спинки скамеек.

— Алексей Константинович?

— Да.

— Говорит Телешев.

Больше я ничего не успел сказать и перевел дыхание, чтобы по порядку объяснить А. К. Бунцеву причину моего звонка.

— Алик? — услышал я. — Телка?

— Да, Бубенец, это я.

— Не может быть!

— Представь себе.

— Откуда узнал телефон?

— Долго объяснять.

— Невероятно. Ты где?

— В Москве. Никуда, в отличие от тебя, надолго не уезжал.

— Живешь там же?

— Переехал в новый район.

— Как нашел меня? Кто дал телефон?

— Услышал во сне.

— Ну, Телка, ты даешь.

— Как самочувствие, Леша?

— Спасибо, неплохо. А у тебя?

— Как сердце?

— Пламенный мотор. — Он осекся. — Постой-ка, ты и это знаешь?

— Я знаю о тебе, Бубенец, больше, чем ты сам.

— Несчастный интриган. Откуда?

— Разведка доносит.

— Надо встретиться.

— Надо.

— Давай в Домжуре.

— Где?

— В Доме журналистов.

— Как угодно.

— Только еще раз созвонимся, ладно? Я недавно приехал, масса дел накопилась. Тебе можно куда-нибудь звякнуть?

Он записал телефон и обещал объявиться дня через два. Прошла неделя. Я снова набрал номер А. К. Бунцева.

— Телка, дорогой, молодец, что позвонил. Я потерял бумажку с телефоном.

— Чтобы ее найти, понадобилось бы еще лет двадцать.

— Не обижайся. Давай не откладывать. Слышишь?

Бунцев говорил это таким укоризненным, даже осуждающим тоном, будто не я позвонил ему.

— Сегодня вечером, — сказал я.

— Сегодня не могу.

Его голос вдруг сник и погас, как догоревшая спичка.

— Завтра.

— Завтра?

— Да.

Во время последовавшей затем паузы Бунцев, казалось, перебирал в памяти, как четки, час за часом свое расписание на завтра.

— Неужели и завтра занят?

— Постой, постой…

Я пытался представить себе, чем должен быть занят человек, чтобы не найти времени для встречи со своим двадцатилетней давности прошлым.

— Или не очень хочешь?

— Ты что! Очень хочу. Завтра в десять устроит?

— В десять утра?

— Вечера, конечно.

— Я ведь служу, Бунцев. Рано хожу на работу. В десять вечера для меня поздновато. В одиннадцать я спать ложусь.

— Старик, хотя бы ненадолго, — уговаривал Бунцев. — В одиннадцать у меня деловое свидание. Посидим полчасика, а то когда еще соберемся.

— Встретишь меня?

— Где?

— Не знаю. У входа. Меня ведь не пустят.

— Договорились. В десять у входа в Домжур. Лады́?

Разумеется, он опоздал. Разумеется, мы расстались за полночь, и на следующее утро я с превеликим трудом открыл глаза, но ничуть не жалею о нашей встрече.