Читаем Иллюзии. 1968—1978 полностью

— Думаете, зачем пыжится наш сосед, изображая из себя большого начальника? — спросила она. — Почему так уверена в себе Клавдия Николаевна? Чем они живут и почему так долго?

Я смотрел на нее с недоумением и растерянностью.

— Единственное, что может защитить человека от болезней и смерти, это способность радоваться жизни и не требовать от нее слишком много.

— Я вижу, вы решили научить меня уму-разуму.

— По-моему, вы в этом нуждаетесь.

Я рассмеялся.

— Ах, какая мудрая, многоопытная женщина! Интересно, сколько вам лет?

— Нетактичный вопрос.

— Да вы мне в дочки годитесь. Я вот не скрываю свой возраст.

— Вам еще рано.

— И не собираюсь…

— Мужчине это не нужно.

— Знаете, о чем я сейчас подумал? Вы совсем не та, за кого себя выдаете.

Она взглянула насмешливо.

— Вы переодетый врач. Или медсестра из фантастического рассказа о самоубийцах, которых отправляют в лучший мир самым что ни на есть комфортабельным образом. Ну, не сердитесь… Вы слишком молоды и красивы, чтобы обижаться на глупые шутки старика.

Слово «старик» развеселило Ольгу. Она дурашливо покачала головой, и хвостик ее рыжей косы метнулся из-за плеча.

— Ох уж, старик… Вы просто перетрудились, перенапряглись и потому оказались здесь. Нельзя опережать самого себя.

Есть нечто жутковатое в том, когда юное существо начинает читать твою жизнь точно по книге. Я уже давно отвык, что меня можно экзаменовать, изучать, учить.

— И пожалуйста, имейте в виду, — сказала Ольга, как бы продолжая ход мыслей, — мне безразлично, что вы профессор. Это не самое интересное.

— Ясно! — воскликнул я. — Вы не врач, а переодетая небожительница. Не признаете земной иерархии.

Ее лицо и правда напоминало одно древнее изображение, которое я видел в берлинском музее.

— У вас есть что-то общее с Кибелой.

Она метнула в мою сторону настороженный взгляд и ничего не ответила.

Нам навстречу по дорожке шел озабоченный Бунцев. Он даже споткнулся, заметив нас.

— Привет!

Бунцев во все глаза рассматривал мою спутницу.

— Познакомьтесь, — сказал я без всякого энтузиазма. — Алексей Бунцев. А это Оля.

Бунцев поклонился преувеличенно вежливо.

— Ну и умеешь ты устраиваться! — Его глаза восхищенно сияли. — Во время моей последней поездки на Мадагаскар…

— Учти, Оле это не интересно.

— Откуда ты знаешь?

— Она повидала весь мир.

— Такая очаровательная женщина… — Бунцев рвался с привязи, как истомившийся королевский дог. — Где-то я вас уже встречал. Вы не с телевидения? Постойте. Ну да. Два года назад, когда нас, представителей прессы, сажали в «боинг»…

— Что слышно об Эльвире? — вновь перебил я его. — Прислала она тебе телеграмму?

Бунцев понял, что от него хотят избавиться.

— Пока нет. Ну ладно, привет, пойду мерить температуру.

— До вечера.

Бунцев стремительно направился к корпусу. Постоянная спешка была образом его жизни. Запрети ему врачи спешить, он бы просто умер от сердечной недостаточности.

— Я тоже пойду, — сказала Ольга.

— Какой ваш номер?

— Встретимся за ужином.

Я вернулся в парк, по которому там и здесь прогуливались после обеда больные. Ходили по трое, парами, в одиночку, прислушиваясь к работе своего сердца. Каждый его удар был выигран ими у жизни. Кто знает, сколько инфарктов, инсультов, стенокардии было связано с непосильным трудом в лаборатории, за письменным столом и сколько сердец надорвали — как конверты с деловыми письмами — походя, между прочим, в спешке, или как режут автогеном металлический лист — медленно, равномерно и почти незаметно до тех пор, пока кусок металла под силой собственной тяжести не рухнет с грохотом на асфальт.

Парк и главный корпус, построенный недавно, содержались в безукоризненном порядке. Подстриженные газоны, кусты, не прекращающееся цветение роз, ровные дорожки. Нигде, даже на задворках, не валялось ржавых водопроводных труб, железобетонных блоков, рассыпанных кирпичей. И хотя все радовало глаз, успокаивало, вселяло уверенность, излюбленной темой Серафима Гавриловича Хвостика была критика нашего санатория. Неисправимый брюзга, он отыскивал массу мелких неудобств и недостатков, противопоставляя им достоинства санатория, в котором лечился прежде, пытался доказать, что лучшее — враг хорошего, что можно и должно стремиться к лучшему и в следующем году надо бы постараться попасть именно в тот, еще более комфортабельный санаторий.

Клавдия Николаевна возражала Серафиму Гавриловичу, каждый раз вспоминая бытовые условия времен гражданской и Великой Отечественной, подчеркивая собственную неприхотливость, непритязательность и необязательность даже тех удобств, которые ей были предоставлены здесь.