– Привязались, йоп, – отозвался Верт. Капитан отстраненно осматривался, в диалоге не участвовал, но по-чапаевски расставлял в голове картошки, и, как ни крутись на поле боя, по всему выходило, что кому-то наступает однозначная хана. Внимание прыгало по галдящей пехоте, пулеметчику с унитазной крышкой, на пятки Отлива, что маячили недалеко от края леса. Однажды по месту ударил кучный минометный залп. А сердце екнуло, но нет – Отлив полз, не снижая темпа. Взгляд вернулся на лицо Чакры. На бравурного Верта. На Златогора, продолжавшего зачем-то сжимать в левой руке метровый огрызок золотого одеяла. На Медведя, обнявшего СВД, пыль окрасила их в одинаковую седину. Время капало, ничего не происходило, кроме того, что Чакра затих. И тогда Капитан громко сказал:

– Э-эх, зае… – взрыв – …ло.

– Что? – Медведь поднял на него глаза, но промахнулся.

Капитан вышел из канавы, мгновение – завис над Чакрой, а потом взял его на «мельницу». Чакра закричал, однако Капитан хладнокровно подкинул его на плечах, побрел вверх по дороге. Сюрреализм, сошедший с военного полотна.

– Да ну, – не поверил Триггер.

«Фасад» сошел с ума, тяжелые БЗТ взбивали остатки асфальта, оставляли глубокие воронки в кирпичных стенах домиков; ветка древней сливы вздрогнула и с треском ухнула на землю, цепляясь за материнское тело листьями, сучьями. Капитан даже не ускорился.

– Пули от него отскакивают, – восхитился Триггер.

– Кули, – поправил Верт.

– Что? – не расслышал Триггер.

– У хохлов кули… и кулиметы, – объяснил Верт.

– Да ты что, – притворился Триггер, – а как настоящие… Выход!..

Треснул разрыв. Второй, третий… Медведь начал подниматься, оглянулся на товарищей:

– Пошли, что ли?

Хохлы опомнились, КПВ озверел, залаял, осыпая окрестности малиновыми трассами. Капитан заметно устал, шаг уверенный, твердый, иногда сбивается на частый перебор, и тогда создается впечатление, что пропади она, эта уверенность, все пули, до этого как бы ослепшие, кучно лягут в цель. И разлетится Капитан на множество кусочков, занавешивая своими фрагментами заборы, фасады и старые, в узловатых ветвях сливы. Но Капитан громоздится глыбой среди фонтанов от близких попаданий; мерный шаг, казалось, вращает под себя глобус многострадальной Украины, каждым движением сливая с унылого радиуса свидомую зраду.

Интервью

Черный крест: глянцевая эмаль, звезда в центре, скрещенные мечи, личный номер. На золотистом реверсе – цифры 801 и 2016. Траурная лента, украшавшая подвеску, зажата между пальцев. Он раздумывал, опустить медаль в стакан или просто намахнуть за собственное героическое здравие. Крест качается в такт движению поезда, крутится влево-вправо, резкие грани касаются стекла и высекают глухой неблагозвучный звон. Мужчина наконец решается. Медаль падает на дно, утробно булькнув. Он вздыхает, взгляд неодушевленно пырит зеркало напротив – бесконечный коридор переотражений, губы еле заметно двигаются – слова не слышны, но в голове мужчины громко отдаются имена: Бертолет, Алтай, Тень, Варяг, Замок, Чуп, Ванька Царь, Никулин… Выдох – и треть стакана восемнадцатилетнего Cardhu опрокинуто единым махом. Медаль коснулась зубов, чтобы затем скатиться по стенке. Он налил еще. Дорога долгая. В приоткрытую дверь СВ заглянула проводница. Походя поинтересовалась, все ли у него хорошо. Куда уж лучше?

– Поможете? – Он кивнул на бутылку.

– Нет. Я на работе.

– Хм, – сказал мужчина и опять встретился взглядом с отражением в зеркальном психоделическом коридоре. Он некрасив, немолод. Высушенное лицо, четырехслойный загар, глубокая складка рубит щеку от подбородка до скулы, продолжая воображаемую линию сквозь глазную впадину, пересекает висок. Ровно обрастающие волосы напоминают, что месяц назад он был абсолютно лыс, глаза бледно-голубые, почти серые. Но самое ужасное – нет двух резцов между клыками. Щетина на подбородке. Одет в футболку, только из магазина – видны следы фабричной укладки, – цвета хаки с самоуверенной надписью NO FEAR, тактические брюки, кроссовки. Жилистые обезвоженные руки избиты специфическим тату: изобилие атрибутики смерти, оружия. Бросается в глаза монохромная композиция: бойцы, уходящие по предплечью к симпатичной Санта Муэрте на плече. На Деву красок не пожалели. Правая рука подняла стакан – в зеркале отразилась перевернутая надпись Morituri nolumus mori49 вдоль внутренней стороны предплечья и омега – оттиск на остывающей лаве.

– Будь здоров, старикашка.

Час одиночного пьянства прошел незаметно, в голову периодически заползали корявые мысли пожалеть себя и всплакнуть, но ничего не трогало. Так и сидел, выдавливая грусть. Оставалось завидовать сопливым призывникам и седым майорам, тронутым синдромами различных психических расстройств. Пел бы несусветное говно про оторванные ноги и неверных баб под расстроенную гитару и голос дрожащий, надорванный. Бы.