Читаем Игра саламандры полностью

Несмотря на это, знания у Оливо отличные. Профессора не понимают, как ему удается усваивать информацию, он понимает еще меньше их, но просто знает, и все. Совсем как тот тип, который никогда не учился музыке, но садится за пианино и играет Шопена[85], – надо бы и мне попробовать; Манон, наверное, понравилось бы, не знаю, понятно ли объясняю!

С живописью, рисунком и скульптурой, однако, такое не проходит. Когда он берет в руки краски, карандаш или глину, снова становится восьмилетним ребенком, каким был до несчастного случая.

Он знает, о чем судачат преподаватели этих дисциплин в учительской: «Видела того новенького в четвертом „Б“? Как он вообще дошел до четвертого класса? Неужели никто ни разу не посоветовал ему сменить школу? Не всегда фамилия бывает предзнаменованием[86], хе-хе-хе!»

Только Сизмонда – профессор мастерской живописи, старикашка с белоснежными волнистыми волосами – мрачно наблюдает за Оливо, когда тот смешивает и наносит на холст краски.

– Что тебе нравится, Оливо? – спрашивает он его сегодня, в то время как Оливо пытается изобразить морской пейзаж. – Что ты любишь больше всего?

– Животных.

– Тогда не смотри, что рисуют другие. Рисуй животных.

Валерия, эта шалава, болтается по мастерской в наушниках. Напялила их для показухи, демонстрирует, какая она крутая и независимая.

– Это верно, каждый рисует себе подобных, – говорит она, как человек, который вляпался в дерьмо и не может очистить подошву из-за того, что использует неподходящий для этой цели прутик.

Все слышали ее слова, кроме профессора – глухого, как мольберт де Кирико[87].

Повисает гробовая тишина, прерываемая только смешками подружек шалавы. Серафин и двое других пиратов в этот момент, однако, уставились на альфа-шалаву Валерию, которая, вихляя задом в своих карго, направляется к мойке, чтобы помыть кисточки.

– Каждый рисует «сво-е по-до-би-е», – в это время по слогам ломающимся подростковым голосом прочеканил Оливо.

Валерия останавливается, и все вокруг замирают.

За эти пять бесконечно долгих секунд может произойти все, что угодно. За эти пять секунд добрейший профессор Сизмонда, очевидно, ничего не заметил.

Затем Валерия продолжает разгуливать как ни в чем не бывало, и все облегченно вздыхают.

Все, кроме Серафин, которая тут же поднимается, желая посмотреть, что нарисовал Оливо на своем листе.

– Красиво! – говорит и добавляет очень тихо, чтобы слышал только Оливо: – Несколько дней не отходи от нас, понял?

– Угу, – говорит Оливо, только что нарисовавший маму-кабаниху, поднимающуюся по лесному берегу реки с тремя малышами в полосатых шкурках.

На самом деле у Оливо другие планы.

В следующий понедельник, на перемене, он придумает, как остаться одному в коридоре другого крыла здания школы, где находится научный лицей и где никто его не знает.

В общем, там как раз он и найдет неприятности. Тут Серафин не ошиблась.

Но в конце-то концов, разве он здесь не для этого?

– Да, слушаю!

Тишина.

– Слушаю!

– Это Оливо.

– Оливо!!! – почти вопит Гектор. – Разве ты не должен был звонить мне каждые два дня? Целая неделя прошла, кошмар какой-то! Я уже начал волноваться. Как ты? Рассказывай, рассказывай!

– Хорошо.

– Хорошо – уже отличное начало. Как дела в школе?

– Мы рисовали с натуры, модель была в купальнике.

– Здорово. Очень здорово.

– Но была старая.

– Хорошего понемножку. Какой предмет тебе нравится больше всего? Спорю, что итальянский?

– Ты выиграл.

– Что? Не понял.

– Ты поспорил и выиграл. Это итальянский. Но у меня нет денег.

– А как же обещанные тебе тридцать пять евро в неделю?

– Я купил шесть книг у букиниста.

– Я так и думал! По итальянскому у вас женщина или мужчина?

– Элиза Баллот.

– Элиза – красивое имя. Ты уже впечатлил ее своими энциклопедическими познаниями?

– Немного.

– Ты должен отвечать: «Да ладно тебе, что ты такое говоришь!» Ты временами прямо как двоечник. С комиссаршей как дела идут?

– Хорошо.

– Достает?

– Не слишком.

– Чупа-чупсы, договор соблюдает?

– Да.

– Когда привозил тебе книги, видел квартиру. Шикарная. Но черт возьми, какая там жуткая грязь, могла бы иногда приглашать уборщицу… А на кухне как справляется?

– Ужасно.

– Я так и думал. Чем занимаешься в это первое пасмурное воскресенье весны?

– Ничем. Дома. Читаю. Манон нет.

– Манон? Кто это?

– Дочь.

– Так, значит, у комиссарши есть дочь. Сюжет начинает развиваться. Сколько ей лет?

– Семнадцать.

– Живет там?

– Нет. Укрыла меня халатом, и больше я не видел ее.

– Халатом?

– Халатом.

– Ладно! Не стану допрашивать. В школе-то как? Уже подружился с кем-то?

– С Серафин, Матильдой и Франческо.

– Сразу с тремя. За неделю – неплохо. Итак, воскресенье, ты дома, а этой Манон нет. А что делает комиссарша?

– Ее тоже нет. Должна была заполнять какие-то бумаги с Флавио. Это ее зам.

– Значит, ты дома один. – Гектор, похоже, закручивает себе сигарету. – Хочешь, подскочу к тебе? Может, мороженое поедим.

– Не могу.

– Почему?

– За мной следят.

– Как так за тобой следят?

– За мной следят.

– Я понял, Оливо, но постарайся говорить яснее.