Читаем Иерусалим полностью

Для Джойс и Бернарда Лондон двадцатого века – совсем другое дело. Инверсия температуры кладет на выхлопы машин и фабричный дым крышку низких туч, люди мрут сотнями, а правительство выдает населению бесполезные бумажные маски в попытке сделать вид, будто делает хоть что-то. Все кашляют, сплевывают черную мокроту в пасмурных переулках, пока из тумана задней улицы выплывает в сливочных цветах лейкопластыря и помадном неоне рекламная вывеска «Дюрекса». Бернард задним умом понимает, что Англия тоже земля отдельных и непохожих диких племен – мазуриков и рыночных торговцев, социалистов и фарцовщиков, белых дикарей, – объединенных только в горести и зависти к тем, кто живет лучше. Более того, никто как будто не замечает зияющий разрыв в статусе между неграми из колонии и неграми из протектората Сьерра-Леоне, считая их поголовно черномазыми вне зависимости от манеры речи или поведения, безотносительно жилетов и очков. Джойс рожает первого ребенка, мальчика по имени Дэвид, и беременна вторым, а ее муж обнаруживает, как немногочисленны места работы, где требуется его квалификация и где начальникам безразлична его раса. Бернарду кажется, что вне столицы еще найдутся юридические конторы, которые не так привыкли к постоянному притоку профессиональных сотрудников, как их лондонские коллеги, и потому будут больше впечатлены его безупречным образованием. Он решает забросить удочку подальше, и наконец клюет – компания солиситоров в некоем Нортгемптоне, – как раз когда Джойс дарит ему второго сына, которого по его предложению они называют Эндрю. В поисках жилья в новом городе Бернард сталкивается с политикой, приравнивающей его к собакам и ирландцам и в отказе в сдаче недвижимости любой из этих трех категорий. Возмущение из-за притеснений притупляет симпатия к позиции домовладельцев-расистов. Если бы у Бернарда самого была квартира, он бы ни в коем случае не доверил ее диккенсовским хулиганам со злобными псами, пьющим ирландским рабочим и подавляющему большинству своих отлынивающих от работы соотечественников. Когда до него доходят новости о свободных комнатах поблизости от городского центра на оживленном проезде, который, по всей видимости, называется Овечья улица, ликующее настроение держится ровно до последнего абзаца письма от хозяина, недвусмысленно призывающего к взаимопониманию по тому вопросу, что в квартире будут проживать только мистер Дэниелс и его супруга – без домашних животных или – особенно – детей.

Между тем в 1896 году Генри с молодой женой несутся к новому дому на широкой и пенной волне баранины. Как смекает Генри, выбеливающие ландшафты отары забирают из Билта и гонят на восток через Вустершир и Уорвикшир, покуда их не прибивает блеющим приливом к Нортгемптону. Этой дороге уже тысяча лет, как не больше, и Генри слыхал, что в старые деньки – лет сто назад – гуртовщики приучились держаться подале от подворий, где снаружи привязаны кони в слишком добром здравии. Это потому, что такие откормленные лошадки чаще всего принадлежали разбойникам с большой дороги, у которых тогда в привычке было дружиться с гуртовщиками, идущими на восток, и зазывать пропустить стаканчик на обратном пути, когда они уже выменяют овец на деньги. Понятно дело, лучшей грабить по дороге в Уэльс и бросать с перерезанными глотками в какой-нибудь стрэтфордской канаве. Потому-то в основном пастухи продолжают путь с овцами из Нортгемптона до Лондона – это чтоб вернуться в Уэльс через Бристоль и обойти вустерские таверны, где поджидают разбойники. Генри вспала мысль, что этот маршрут Уэльс – Нортгемптон – Лондон обводит еще один треугольник, как тот, что соединяет Англию с Америкой и Африкой, и в обоих случаях по нему перемещают скот. Ну и, конечно, другое сходство в том, что некоторых животных под началом Генри клеймят – хотя даже не всех, коли подумать хорошенько. Одно различие – в цвете товара. Генри раздумывает, как его семья вечно ходила по протоптанным торговым путям, будь то торговля овцами или людьми, американской сталью или книжками об Буффало Билле, и решает, что эти линии наименьшего сопротивления, прорубленные предприимчивостью, можно считать линиями судьбы. На эти-то денежные дорожки выходят, скажем, твой прапрадед из-за любви к выпивке или бабушка из-за красивых зеленых глаз и обходят весь белый свет и черные времена. У Генри и Селины нет каких-то там планов на конец пути: мол, доберутся до Лондона со всеми гуртовщиками, а коли там придется не по душе, то и вернутся до Уэльсу. Но все это до того, как они доходят до Нортгемптона и вливаются через северные ворота с белым пушистым одеялом, а там круглая церква, что древнее холмов, там могучее дерево, что пострадало во всяческих войнах, и Генри с женой Селиной, покуда за ней волочится по булыжникам километровый вшивый свадебный поезд, впервые видят Овечью улицу.