Читаем Иерусалим полностью

Не так на это смотрит Бернард Дэниелс из стен колледжа Фура-Бэй в середине двадцатого века. Бернард происходит из семьи крио, сравнительно зажиточной благодаря годам службы в торговой компании «Маколей и Бэбингтон», и он представляет Европу в целом – и Англию в частности – первоисточником всей цивилизации. Это убеждение широко распространено среди крио – в основном потомков беглых американских рабов, ставших благодаря непоколебимой верности своим британским начальникам доминирующей и самой процветающей этнической группой Сьерра-Леоне, из-за чего туземные народности вроде шебро, темне, лимба, тира, кисси, а в последнее время и менде все больше питают к ним общую неприязнь. Бернард вырос с убеждением, что местные племена в протекторате – дикари; носит очки в золотой оправе и чопорные жилеты, с великим усердием погружается в учебу, дабы сильнее выделить критическую разделяющую черту. Бернард смотрит на общество вокруг – на вспышки волнений и племенных бунтов, которые периодически разгорались с большой войны из-за налога на хижины в 1898 году, когда на подавление восстания темне британцы бросили войска, – и предчувствует неизбежное. 1951 год, ноябрь, и сэр Милтон Маргаи, урожденный крио, но выросший в семье этнических менде, пишет новую конституцию, которая даст начало деколонизации. Бернард же видит себя на стороне угнетателей. Он перенял страхи и снобизм расы господ и не желает жить в тени Львиных гор, когда зоопарком начнут заправлять звери. Получив юридическое образование, он без промедлений и проволочек планирует отъезд. Бернард женится на любящей невесте Джойс, которая не меньше его мечтает об эмиграции, и организует путь и удобное жилье по прибытии в Лондон. Через несколько головокружительных недель его идеалистичный образ метрополии получает с размаху в лицо от зимнего Брикстона 1950-х, с его огнями и присвистами вслед, трилби набок, незнакомым переполохом. Хриплыми пошлостями в парикмахерских.

Генри еще с трудом стоит на тощих ногах после океана, когда вываливается с трапа в Тигровую бухту девятнадцатого века и, не имея ожиданий Бернарда, вполне доволен тем, что видит, и даже удивляться тут нечему – все черные лица, все смешные и напевные акценты. Напужал Генри разве что сам Уэльс – он-то в жисть не представлял, что где-то бывает так мокро, старинно и дико. Только когда он встречается с Селиной и они играют свадьбу, а на это и слова никто не говорит, он начинает взаправду понимать, что теперь не абы где, а в особом месте с особыми людьми. От Абергавенни они идут пешком к гуртовщикам и выступают из Билт-Уэллс, и на ночь-другую оказываются одни, посеред миллионнолетней тьмы между гигантскими холмами – и близко не Канзас. Наутро они в чем мать родила медленно и сторожко спускаются по яру к мелкому ручью, чтоб помыться. Холод страсть какой, но его Селина – пышная девица двадцати двух годков, и кровь у них бежит горячая. И вот у них уже брачное утро в пене и потоке, покуда у лодыжек бурлит чистая водичка, в розовизне раннего света, и кругом ни души, окромя птичек, что в такой час только просыпаются и прочищают горлышки. Они с новой женой тоже дерут глотки, и Генри кажется, будто он в самом Эдеме, где не было никакого падения, и брызги маленьких бриллиантов зависают на милом заду Селины. Он чувствует, что вырвался, и не припомнит, когда еще в жизни его так переполняла несказанная радость. Потом, покуда они лежат на бережку, чтоб просохнуть и передохнуть, Селина водит пальцем по бледнеющим лиловым линиям на его мокрой коже – ленточке, похожей на дорогу, фигурке сверху, похожей на весы, – и не молвит ни слова.