Читаем Иерусалим полностью

Пока остальные восьми- и девятилетки учатся читать и писать, он под скрип черепиц и под звездным светом учится воровать. Вырезанный паучий силуэт на черной бумаге неба 50-х, на скосах и шорохе ночных крыш, он получал образование и по политике, и по социоэкономике: на тупом экономическом конце фомки, на фискальном инфракрасном свете. Карабкаясь по ржавым стокам, слишком хрупким, чтобы выдержать чей-то еще вес, ныряя головой вперед в щели приоткрытых окон, что не преодолел бы никто с лишней унцией мяса на костях из плавкой проволоки, он запоминает, на чем стоит мир, в котором он совсем недавно родился, – мир стоит на преступности, выраженной на разных языках, в разных масштабах. Здесь – взлом окна на крыше склада, там – регулирование нормы процента или вторжение в соседнее государство. Насильственное поглощение – или липкая черная лента на стекле, чтобы китайские колокольчики стекла не просыпались, когда его выбьешь. Маленький Роман Томпсон и демагоги в зале директоров – все в великом бесклассовом единстве адреналиновых наркоманов. Сунуть газетный лист под дверь, чтобы вытянуть ключ, вытолкнутый из замочной скважины, – или размазать халатные растраты на отчеты следующего квартала. Роман работает с ребятами постарше, полупрофессионалами, делит добычу, слышит познавательные шутки про секс за несколько лет до своих сверстников. Его никто не поймает, он уйдет ото всех. Он пряничный человечек.

Как следствие, он не умеет писать, думает, что синтаксис – это когда на презервативы повышают налог, а фразеологию иногда прищемляет ширинкой. Когда власти, которых он раздразнил, пытаются отыграться и заклеймить его бойфренда с ОКС источником опасности для окружающих, Роман говорит, что они считают Дина его «геркулесовой пятой». Зато он читает – хищно грызет любой гранит истории и политики, до которого дотягивается своей костлявой лапищей, пытается сориентироваться в социоэкономическом континууме. То есть не умеет писать, не считая редких исторических статей или лукаво язвительных памфлетов «Защитим муниципальное жилье», но читать умеет. Умеет добыть информацию из электронных или бумажных залежей, умеет рассовать по карманам воровского мозга и расставить по полочкам низменные интриги. Умеет читать – и умеет говорить, говорить складно, как адский лицитатор, представляя жильцов на собраниях управы Боро, задавать самые неудобные вопросы, разглашать самые негласные секреты, называть суку сукой. Он потерял счет случаям, когда его удаляли из Гилдхолла и он с усмешкой спускался по ступеням со свадебных фотографий и щурился на ангела на крыше, которого его подруга Альма называет представителем рабочего класса, потому что у него бильярдный кий в правой руке. Роман помнит Вудворда и помнит Бернштайна, знает, что надо следовать за деньгами, поджидает в лежке на денежных тропах.

Насколько понимает Роман, изначально древние бритты, основавшие поселения в этих землях, жили по бартерной системе. Поэтому самое простое ограбление или скотокрадство – отличный вариант для протопреступников неолитического периода и бронзового века, когда больше уважали частную собственность в отличие от кочующих охотников и собирателей прошлого каменного века и когда, следовательно, было что воровать. Но в сравнении это все – мелкая кража, а крупным финансовым преступлениям придется подождать до рождения концепции финансов, подождать, пока в первом веке не появится империя – тезка Романа – и не познакомит нас с бесконечно манипулятивной идеей денег: золотыми и серебряными монетами, которые символизируют мешок зерна, фыркающего быка – вплоть до последнего волоска, смешной крупицы, – но с которыми легче сбежать и спрятаться. Во время римского ига, когда всех приучили, что во вроде бы, на поверхности, честной сделке вот столько-то уток стоят вот столько-то золота, Нортгемптон железного века знакомится и с монетами, и с серьезными правонарушениями: в Дастоне, подмешивая в серебро дешевые металлы, подделывают римские монеты – преступление, наказуемое распятием. Ирония железного века – поиздержавшаяся империя подделывала собственные деньги по меньшей мере с правления Диоклетиана: то же преступление, только на международном, а не местном уровне, и все благодаря деньгам. Пойди подделай корову.