Читаем Иерусалим полностью

Альма еще ненадолго задерживается в арендованном здании и болтает с Романом, Бертом и Люси. Роман говорит, что обходил соседей, пробуждал интерес к завтрашней выставке среди местного населения. Она спрашивает, как продается карикатурный плакат, который она набросала для его группы «Защитим муниципальное жилье», и слышит в ответ, что все так же уверенно. На той картинке изображен толстый кот размером с Годзиллу, возвышающийся над башнями НЬЮЛАЙФ и бороздящий поверхность улицы Алого Колодца чудовищными когтями, – хотя и не самая лучшая вещь по ее обычным меркам, она все же вызвала небольшую полемику. С наметанным глазом на бесплатную рекламу Ром привлек местную газету «Хроникл энд Эхо», тем самым втянув Альму в свое полезное дело публично. В сопровождающей статье были весьма раздраженные и пренебрежительные комментарии от депутата-консерватора, некоего Дерека Пейлхорса, который настаивал, что не понимает, из-за чего тут поднялась шумиха, когда для помощи району и так уже сделано немало. Теперь Альма улыбается от воспоминания. Как мило с его стороны высунуться из окопа. Она помнит недавний скандал, когда благодаря махинациям Романа Томпсона в местной газете была обнародована очень щедрая зарплата бывшего чиновника городской управы, после чего депутаты принялись протестовать, что их личные дела не должны выходить на публику. Когда газета провела опрос среди читателей, чтобы узнать их мнение, читатели с удивлением обнаружили, что большинство поддерживает право городской управы на тайну частной жизни. А потом узнали, что почти все эти голоса так или иначе подал депутат Пейлхорс. Об этом упоминалось на полосе «Прогнившие Боро» в «Прайват Ай», к заслуженному стыду всех вовлеченных партий. Ну серьезно, думает Альма. Что за народ. Просто кучка говноклоунов. Это новое словечко она подхватила у Чарли Брукера [104] – публициста и телесценариста с изысканно грубым юмором, за которого готова выйти замуж, – и уже не представляет, как прожила без такого термина все эти годы, когда из сдохшей машины истории тянется бесконечная цепочка говноклоунов. Не волнуйтесь, они уже здесь.

Ей в голову взбредает неожиданная прихоть дойти домой пешком через старый район, и она отмахивается от предложения Берта подвезти и целует всех на прощание. Ром Томпсон таинственно намекает, что хотел ей что-то рассказать, но сперва ему нужно все лишний раз перепроверить; что-то про участок реки рядом с газгольдером на Дубильной улице. Говорит, что расскажет ей завтра утром, на мероприятии. Предоставив остальным заниматься последними мелочами и закрываться, она застегивает косуху по горло и выходит, шаркая по каменным ступенькам, на улицу Феникса. Бросив взгляд налево по Меловому переулку, она видит церковь Доддриджа, с причудливой дверью на западной стене. Альма представляет себе поднебесную эстакаду – Ультрадук, как изобразила его в одной из работ, на которые только что глядела: высокий пролет, как будто высеченный из света, возникает из заложенной кирпичом двери для погрузки и загибается на запад, а по всей его длине скользят фосфоресцирующие фигуры.

На ее взгляд, сама церковь подытоживает совокупные политические и духовные возмущения, характеризующие историю Нортгемптона. Ей приходит в голову, что большинство из них зарождались в лингвистической форме. Процесс начал Джон Уиклиф в XIV веке с переводом Библии на английский. Тогда же, настаивая, что у английских крестьянских классов есть право молиться на их собственном языке, Уиклиф со своими лоллардистами внес в религиозные разногласия политический элемент классовой войны. В Нортгемптоне лоллардисты и остальные религиозные радикалы как будто нашли свой дом, так что ко времени правления королевы Елизаветы в тысяча пятисотых конгрегации в Нортгемптоншире уже пели самодельные гимны на английском, а не просто слушали, как им зачитывают псалмы на латыни, как того велела Церковь. Впустую хватаясь в поисках более ранних примеров, она спрашивает себя, не в ее ли городе зарождается традиция английского гимна. Это бы многое объяснило, если задуматься.