Читаем Иерусалим полностью

Вот почему она посмеивается, пока читает. Всё свобода воли, и как из-за нее нервничают все от мала до велика – даже мыслители, которых она безмерно уважает. Альма, весь год проработав над околосмертным видением ее брата Уорри, уже вполне свыклась с предопределением – представлением о жизни как о закольцованном опыте, который мы переживаем без изменений и без конца. Но за это время она узнала, что и Ницше, и один из ее идолов – брикстонский художник и волшебник Остин Осман Спейр, – уже формулировали почти такой же концепт, только потом отвернулись от него из-за того самого подразумеваемого отрицания свободы воли.

Альма не понимает, чего тут переживать. Она убеждена, что никому и не нужна свобода воли, пока есть ее жизнеспособная иллюзия, чтобы не сойти с ума. Еще ей кажется, что наше восприятие свободы воли зависит от масштаба, в котором мы рассматриваем вопрос. Если взять отдельного человека, то, очевидно, невозможно точно предсказать, что с ним случится, скажем, за следующие пять лет. И это как будто укрепляет доводы в пользу свободы воли и еще не написанного будущего. С другой стороны, если мы рассмотрим большую группу людей, такую как несколько тысяч душ, населяющих Боро или любой среднестатистический современный неблагополучный район, то наши прогнозы становятся пугающе легкими и точными. Можно сказать – почти безошибочно – сколько человек заболеет, будут ограблены, забеременеют, лишатся работы, дома, выиграют мелочовку в лотерею, изобьют партнеров или детей, умрут от рака, остановки сердца или слепого несчастного случая. Сидя в насыщенном синем свете и докуривая, она понимает, что это та же самая загадка физиков, только в контексте социологии. Почему мы видим свободу воли, как и квантовую неопределенность, только когда смотрим на микрокосм – на одного человека? Куда девается свобода воли, когда мы обращаем взоры на крупные народные массы, на населения, эквивалентные звездам и планетам?

Затушив джойнт, она откладывает журнал и начинает скатывать новый. Чашка железно-черного чая, полная только на четверть, остыла, а на ее поверхности, как на коже, образовались коричневые пластиночки. Она заварит еще чашечку перед тем, как через несколько минут приняться за работу, раз с волос больше не капает.

Все еще муссируя в голове тему Герарда ‘т Хоофта, в конце следующего отрезка времени она ловит себя на том, что оказалась у мольберта под окном с новой и дымящейся чашкой на высоком столике, по соседству с пепельницей с еще не раскуренным вторым косяком на краю. В правой руке у Альмы кисть «два нуля», неподвижная и горизонтальная, как воздетое копье терпеливого охотника в джунглях, который не моргает и знает, что добыча шелохнется раньше него. Она себя выдаст – линия или образ, что ищет Альма, – и тогда короткий дротик с ядом краски на кончике метнется вперед.

На мольберте – последнее произведение, которое нужно закончить перед тем, как завтра утром откроет свои детсадовские двери выставка Альмы. Картина доделывается в последнюю минуту потому, что включить ее Альма решила совсем недавно. «Должностная цепь» – запоздалая идея, некий визуальный эпилог для предшествующих работ. На ней стоит один человек в официальной позе, словно для портрета мэра, на неразборчивом и плывущем поле почти питкого зеленого пуантилизма, насыщенно-изумрудного дыма. Сановитый субъект со все еще незаконченным лицом облачен в странную и расписную церемониальную мантию, скрывающую контуры тела, которое может принадлежать как женщине, так и мужчине. Без завершенного лика глаз зрителя привлекает экзотическая ниспадающая ткань мантии, и при ближайшем рассмотрении кажется, что она-то и представляет суть картины. На сшитых лоскутах с неровными контурами изображены изощренные и подробные сценки, проложенные золотой филигранью разветвляющихся линий, в которых узнается роскошно освещенная карта бывшего района Альмы, от Овечьей улицы до дороги Святого Андрея, от Графтонской улицы до Лошадиной Ярмарки. Декорированная оторочка – мотив брусчатки, растрескавшейся и обветренной, обрамленной швами ярко-виридианового мха. Запонки – приклеившиеся ракушки. На волнах убранства то ли нарисованы, то ли нашиты изоморфные изображения церкви Доддриджа, распираемой от рантеров-пуритан, а в умбру изгиба соскальзывают с висящей сборки Ручейная школа и улица Алого Колодца.

Внушительная фигура, облаченная в поразительный плащ из карт, воздевает обе руки то ли в приветствии, то ли в благословении. На шее висит мятый гонг тускло-серого цвета, который заметно выделяется на фоне бушующих колеров одеяния, – старая крышка кастрюли на как будто туалетной цепочке.