Читаем Иерусалим полностью

Осознают ли деревья людской и животный поток, что отчаянно бьется вокруг их неподвижного долгоденствия? Марджори казалось, что деревья должны хоть что-то знать об активности млекопитающих, хотя бы в самом широком историческом смысле: взять лесистые неолитические долины, сведенные до черных пней первыми расчистками земель, акры срубленной древесины для возведения ранних поселений. Оставляли по себе напоминания войны – копья и шрапнель, утонувшие в коре, – а повешения, чума и истребления дарили вожделенный человеческий компост, питание для искр нового роста. Вымирания, вызванные избыточной охотой, – будь то людей или других хищников, – влияли и меняли лесной мир, где обретались эти вневременные великаны, иногда незаметно, иногда катастрофически. Прирастание веками сопровождается урбанистическими половодьями, градостроительными заданиями, желтыми бульдозерами и землекопами. Все это – удар, дрожь от которого разносится по молчаливому континууму зеленого существа, овощного сознания, струящегося с древесным соком.

Значит, думала она, вполне вероятно, что деревья отдаленно знают о человеческом мире. Масштабные события рано или поздно просочатся в мышление, если будут длиться достаточно долго. Тянущиеся годами и веками разорения и лишения отражаются наверняка, но что насчет более мимолетных взаимодействий? Замечает ли лес сердечко на коре – декларацию каждого любовника, врезанную как можно глубже, чтобы вместе с тем вырезать на корню все свои предчувствия и сомнения? Ведет ли лес учет собак на прогулках и карт их пометок мочой? Королева Елизавета Первая, вспомнила Марджори, сидела под деревом, когда ей сообщили о восшествии на престол, а Елизавета Вторая около пятисот лет спустя дерево посадила. А как насчет той легендарной яблони, под которой Исаак Ньютон формулировал идеи, что приведут в движение век машин, идеи, что отправят дребезжащие экскаваторы в неумолимое наступление на опушку? Слышалось в листьях нервное шуршание? Вздохнули ветви с усталым предощущением? Лично Марджори казалось, что да, пусть и только в поэтическом смысле, которого ей вполне хватало.

Алебастровый путь под ногами призрачных детей заметно изгибался вблизи от лечебниц, торчащих из одновременно усыхающих и расцветающих крон. Бросив взгляд через плечо, Марджори увидела растворяющиеся остаточные образы детей, следующие за ними буйной, но безмолвной толпой. Она пригляделась к собственному приземистому обличью, топающему в хвосте группы, и разочаровалась при виде своего флегматичного и невыразительного лица. Но многократные экспозиции почти тут же нагнали момент, когда Марджори обернулась, и она обнаружила, что без всякого интереса таращится на собственный затылок. Заметив с этого ракурса что-то похожее на фантомную перхоть, она снова повернулась вперед, когда Мертвецки Мертвая Банда замедлилась и остановилась на поднебесном виадуке. Похоже, Майклу Уоррену опять пора что-то объяснять.

– Почему место перед нами так страншо выглядит? Мне не видится его нрав.

Малыш говорил с опаской. По тому, как путались в сонной речи его слова, Марджори понимала, что он еще не приохотился к гибкому лексикону загробной жизни. Но разобрала, что он имеет в виду, и всецело понимала причину настороженности малыша.

Впереди светящаяся дорога проходила над участком призрачной стежки, казавшимся, так сказать, аномальнее нормы. Во-первых, среди неизбывной серости приглушенного полумира виднелись внезапные вспышки ярких оттенков. Во-вторых… что ж, здесь сам воздух шел складками, как и довольно жуткие строения, которые виднелись за ним. Само пространство как будто отвратительно смяли, скомкали, словно бумагу в руке великана, и везде и всюду побежали случайные сгибы, а земля и дома под ними сделались неуклюжим безумным коллажем. Пространственные фрагментация и искажение в совокупности с движением и течением разных времен превращали лечебницы в жуткое зрелище. Реальность стиснули в многогранный хаотичный клубок «сейчас», «там», «здесь» и «тогда»: в неописуемую топографию, в один момент кристаллическую и выпуклую, а в другой – поле ниш и отверстий странных форм, где черные и белые многогранники периодически омывались цветными взрывами то пугающе галлюцинаторного синего, то жаркого и сочного полинезийского оранжевого. Заинтересовавшись, как Филлис Пейнтер в принципе сможет растолковать это умалишенное и в то же время какое-то величественное зрелище лупоглазому Майклу Уоррену, Марджори превратилась в слух. Она может узнать что-нибудь важное, а кроме того, всегда старалась запоминать диалоги.