Читаем Иерусалим полностью

Развивая мысль – кто знает, однажды она может лечь в основу стихов или рассказа, – Марджори подумала, что эту же формулу можно применить к урожденным аристократам, по-настоящему тщеславной и по-настоящему состоятельной прослойке, верхним классам с усадьбами и замками в далеких городках и селах Нортгемптоншира. Им по определению больше приходится жертвовать материальным имуществом и отказываться от статуса, чем другим. Неудивительно, что в Душе так мало барчуков. О, нет, конечно, попадается парочка залетных – редкие птицы, которые родились богатыми, но никогда не придавали значения своей позиции или даже отрекались от нее, – но это меньшинство стремится к нулю. Подавляющее число людей Наверху – из рабочих классов десятка веков, если не больше, с приличным огузком середнячков и россыпью отдельных графов, лордов и раскаявшихся сквайров, торчащих тут золотыми прыщами по этому огузку.

Между тем выходило, что призрачная стежка Боро по большей части пустовала, а улицы в пригородах казались в сравнении непролазными от всяческих высококвалифицированных профессионалов. Что же тогда творится в особняках? Забитые гулями и баньши неисчислимых поколений, где все лелеют средневековые обиды, все претендуют на старшинство и удивляются, куда делась чернь… хоть Марджори и хихикнула, а внутренне все-таки содрогнулась. Что же удивительно, что как раз такие роскошные места славятся своими призраками: они опасно перенаселены, трещат по каменным швам от возвращенцев и теней предков, по двадцать духов на салон в нарушение всех астральных правил безопасности. Странно представлять величественные хоромы и дворцы перенаселенными призрачными трущобами, душными посмертными коммуналками, где в соседней комнате прапрапрапрадядюшка-сифилитик Перси разглагольствует о Глэдстоуне [80], но в каком-то смысле все вставало на свои места. Ведь будут первые последними и все такое прочее. Правосудие над Улицей.

Труся перед Марджори, мелкая шкода из семейства Пейнтеров – Билл – увлеченно дискутировал об азах охоты и ухода за фантомным мамонтом с Реджи Котелком, которого так просто на мякине было не провести.

– Это ж нам целые века треба прокопать в ледниковый период, ей-ей, чтоб привидение мамонта заловить. Об этом ты головой своей садовой тумкал?

– Сышь, не тупи. Естесно, я все продумал, и эт как два пальца обоссать, я те отвечаю. Ну и что, что века, лашпет? Я вроде думал, в том-то и суть вечности, чтоб у нас блесть века на все про все? Зарываемся, находим мамонта, приручаем, скок надо, а потом притащим его сюда через пять секунд после того, как ушли.

– А как же эт ты его приручить вздумал и как поймешь, что это он? А вдруг, как знать, попадется тебе мамонтиха.

– Да твою ж мать. Сышь, мы напарники или как? Посрать, самец или самка. А как приручим – прост войдем в доверие, блестем приносить то, что любят призрачные мамонты.

– И что же это такое, умник ты разумник?

– Я не умник, Реджи, я прост не такой дебил, как некоторые. Паковы Шляпки, Редж. Откормим его Паковыми Шляпками. Назови хоть одного жмура, который откажется от мешка Паковых Шляпок.

– Монахи. Иным призрачным монахам их есть никак нельзя, потому что они мыслят, будто бы в них сидит дьявол.

– Реджи, нам в жизни не встретить мамонта, который верит в эту ересь, можешь мне поверить. Мамонтов-христиан тупо не бывает. У мамонтов нет религии.

– Ну, мож, потому они и повымерли, откудова тебе знать.

Марджори отключилась от этого вздора и прислушалась к многослойному рассветному хору птиц нескольких столетий – блаженному приливу звуков, ласкающему небо и великолепному даже несмотря на приглушенность призрачной стежки. Более того, без неподатливой акустики полумира звук наверняка был бы невыносимым.

Ультрадук бежал над Дастоном, и свет магнезиевой ленты моста с поручнями шел вровень с многовременны´м клокотанием древесных крон. Марджори различала, какие деревья самые старые и постоянные, по тому, что они менялись меньше других, и по тому, что их верхушки казались живыми от бледных огней святого Эльма даже в сесил-битоновском [81] монохроме призрачной стежки. Это потому, что старые деревья – сами по себе конструкции с четвертым измерением – в подходящих регионах Души прорастали из материальной плоскости в Чердаки Дыхания, а вдоль их трансцендентальных стволов между двумя мирами шмыгали голуби, приподнятые среди других существ – буквально и фигурально.

Марджори спросила себя, каково быть деревом – никогда не двигаться, если только не под силой ветра, а только расти, вверх и во времени, шаркая голыми ветками по будущему, выцарапывая сезон за сезоном. Между тем корни тянутся мимо похороненных домашних животных и погребенных людей, извиваются вокруг кремниевых наконечников стрел и ребер мамонта Билла и Реджи, уходя в прошлое. Иногда спиленный ствол обнажал вросшую мушкетную дробину – смертоносный железный метеорит, окруженный наносами возраста и времени, кольцами роста, разбегающимися, как прибойная рябь, чтобы объять жестокий миг из 1640-х в удушающей деревянной волне.