Читаем Иерусалим полностью

Только она перескочила на следующую бочку, как первая в ряду взорвалась, разбитая изнутри огромным кулаком жидкого пламени, пославшим деревянные щепки в небо и разбрызгавшим огненную росу по еще не тронутым владениям по сторонам. Стройная девочка ловко протанцевала по крышке третьей кадки, когда сорвалась с места как ракета вторая: черный пылающий диск, исчезнувший над крышей в направлении Рыночной площади. По Швецам поползло озеро горящей жидкости. Фея прыгала с бочки на бочку, и те взрывались, как оглушительная шеренга чертиков в табакерках, пока старшая сестра танцовщицы наблюдала и аплодировала, приплясывая от воодушевления. Теперь все на виду было в огне. Утопшая Марджори удостоила собравшихся фантомов рассказом о своем умозаключении:

– Танин. Не из-за сильного западного ветра город так быстро прогорел. А из-за танина. Сколько здесь блесть город, столько он славился перчатками и башмаками, а все потому, что у нас поблизости имелось все для выделки кожи. Много коров и много дубов. Дубы нужны для танина, его делают из коры. Дело в том, что танин – как самолетное топливо. Он ускоряет огонь и делает его неукротимым. Вот почему взорвалась дубильня на улице Катерины и вот что хранится в бочках, по которым она танцует. Сами посудите, сколько танина на Швецах, – а там, у Рыночной площади, блесть Перчаточная…

Девочка осеклась, когда весь верхний конец улицы взлетел на воздух с мощным грохотом. Со стороны рынка донесся звук, словно взлетал авиалайнер, пока Майкл не вспомнил, что он в тысяча шестисотых, – не осознал, что на самом деле это разом закричало множество людей. Прищурившись через фонтаны пламени и опускающийся занавес черных тлеющих огарков, он увидел элементалей, снова взобравшихся на крышу, прилипая к горящим стенам, – хохочущую парочку рептилий с рыжим гребнем.

Нижний конец Овечьей улицы выше по холму тоже занялся вовсю. Пасть древнего проезда выплюнула горящую лошадь без ездока, в паническом галопе ринувшуюся в направлении Всех Святых, вращая глазами. Ничто не могло спастись, почти все было возгораемым. По взаимному согласию дети обогнули верхний восточный угол Швецов и попали в кошмарную какофонию рынка, в самую сердцевину катаклизма, по сравнению с чем все виденное казалось лишь преамбулой.

Сестры-Саламандры, вскарабкавшись на соломенные крыши, бросили притворные пляски и принялись носиться по верхним пределам площади, словно два бегуна на состязаниях. Но на этом все человеческие сходства заканчивались: скорость, с которой девушки мчались по крышам, была такой неестественной, что вызывала неподдельный ужас, словно неожиданная прыткость пауков. Зрелище пугало, даже если бы не сопровождалось пониманием, что на людях на площади – а их здесь были десятки – теперь затянулась огненная петля.

Торговцы из заведений, окружавших рынок, сновали туда-сюда с полными руками всего, что смогли вынести из горящих лавок, сгружая спасенные товары в хотя бы временной безопасности на камнях площади. Но, охватив весь масштаб опасности, запертые погорельцы по большей части задумались не о пожитках, а о том, как выбраться живыми. Хотя и не все. Кое-кто разорял горящие лавки, а в нижнем конце рынка разыгрывалась страшная сцена, где поддавшегося жадности и загоревшегося мародера загоняли обратно в пылающее здание, которое он пытался ограбить, озлобленные лавочники с кольями и мясными крюками. Нельзя было разобрать отдельного визга или воплей – все слились в один общий оглушающий ор, и под него люди метались в отчаянных поисках выхода по знакомой площади, превратившейся в крематорий.

Но спастись пытались не только живые нортгемптонцы. Среди различных заведений, окаймлявших рынок, несколько таверн изрыгали призраков, особенно постоялый двор на дальнем конце площади. Хлынув из дверей и окон, просачиваясь через деревянные стены, четырех- или пятисотлетние накопления мертвых джентльменов, средневековых покойников и бесформенных древних мороков влились, внешне неотличимые от окружающего дыма, в обуреваемые паникой орды живых, которых угораздило прийти на базар в этот роковой день. Мимо проносились мертвые псы, волоча за собой снимки фотофинишей, словно на собачьих бегах, а над всем этим стрекотали, скакали и кувыркались красотки-фейерверки, упиваясь делом своих рук.

От полыхающего, переливающегося котла городской площади ручейки заревели на Ньюланд и по улицам Абингтонской, Овечьей, Моста, Крайним Воротам, пока весь город не стал горящей паутиной – завязшей прямо в середине с рыночной толпой. Майкл заплакал от ужаса перед тем, сколько человек погибнет, но Филлис сжала его руку и сказала не переживать:

– Сам увишь, почти все выберутся невредимыми. Во всем городе погибли ток одинцать человек, а это, видать, не больше, чем в любой обычный день. А! Ну вот, видал? На другой стороне рынка, у нижнего конца Ньюланд, куда ломанулась толпа…