Читаем Иерусалим полностью

Реджи стоял с товарищами и новеньким на перекрестке Банной улицы и Алого Колодца, где-то в пятом или шестом, в двухтысячных. Майкл Уоррен все еще лепетал и тыкал пальцем в место, где стоял его дом, пока его утешал большой Джон, а Филлис говорила не дурить. Реджи презрительно харкнул эктоплазмой в канаву. Сдвинув котелок под – как ему казалось – лихим углом, он бросил взгляд вниз по холму на дорогу Святого Андрея и одинокий дом у самого угла, откуда они только что сбежали. Справедливости к хнычущему малышу ради, Реджи тоже не нравилось так далеко забираться по лестнице десятилетий. Вот его собственный век – девятнадцатый – был ничего, хоть и обошелся с ним не по-людски, и первая половина двадцатого тоже еще презентабельна, если забыть о войнах. Но вот во временных периодах дальше все пошло наперекосяк. От места, где они были сейчас, в двадцать первом веке, Реджи старался держаться подальше с самого эпизода со Снежным Городом. Несмотря на то что Реджи сам был призраком, этот век наводил на него жуть.

Хуже всего были нынешние дома – многоквартирники. Там, где Реджи еще помнил запутанные переулки, забитые отдельными домиками, теперь стояли только большие уродливые корпуса, по сотне хозяйств, смятых в один куб, как когда давят под прессом старые машины. И, естественно, новый образ жизни изменил и людей. В эти дни семьи делились, как яйца в картонной грохотке, по одной ячейке общества в ячейке, и народ не держался вместе, как когда их грязные улицы и грязные жизни были переплетены в одном клубке. Как будто общество вдохновилось примером Реджи Котелка, и подавляющее большинство людей предпочитало жить и умирать поодиночке, в коробке. Бесцельно оглядывая сиротливое сооружение из красного кирпича, торчащее из ночной травы у перекрестка с дорогой Святого Андрея, он неожиданно осознал, что этот необычный рудимент остался последним настоящим домом во всем Боро. Остальные заменились бетонными куличиками.

Позади между всхлипами и глотками воздуха Майкл Уоррен корил Филлис за то, что она притащила его в это гадкое место. Говорил, что уже сомневается, что она за ним приглядывает, и уверен, что она просто делает, что хочет, как настоящая эгоистка, – с точки зрения Реджи, здесь была доля правды, только тыкать этим в лицо Филлис – мысль неудачная. И правда, атаманша Мертвецки Мертвой Банды тут же встала на дыбы, а потом еще и закусила удила и обрушила гневный нагоняй на шмыгающего мальчишку, громко перечисляя, как помогла ему на Чердаках Дыхания и как спасала из хватки короля-дьявола. Пропуская дискуссию мимо ушей, Реджи снова сплюнул в темноту – сгусток призрачной мокроты, полетев на мостовую, оставлял за собой бледные капли в темноте, словно пунктир. Вернув внимание к поблекшей ленте дороги Святого Андрея, распустившейся в ночь на север, к Семилонгу, Реджи наблюдал за жидким автомобильным потоком, что мелькал туда-сюда под выгнутыми шеями фонарей с болезненно-серыми венчиками света.

Реджи испугался машин, когда впервые встретил их во время салок-сквозь-стены с Биллом и Филлис в 30-х, и с тех пор поражался и восхищался ими по мере того, как все больше привыкал. Реджи нравилось воображать, что за безвременное время с тех пор успел стать знатоком автомобилей, предпочитая те, что можно найти в 1940-х и 1950-х. Его любимчиками были двухэтажные автобусы, особенно когда Филлис рассказала ему, что живые люди видят их ярко-красными. Транспорт середины двадцатого века нравился ему в основном из-за ладных обводов – изгибов брызговиков и выпирающих бамперов. А еще Реджи казалось, что у машин тех лет веселые лица: расположение фар, символа на капоте и решетки радиатора, в котором Реджи не мог не увидеть глаза, нос и рот.

Редкие современные машины, гудевшие и проносившиеся в ночи по дороге Святого Андрея, как и большинство черт этого века, пришлись не по вкусу Реджи. Либо у них были лощеные тела злых кошек, ловко скользящих к жертве в высокой траве, либо они напоминали громоздкие военные танки, которые разогнали до галопа. Хуже всего, на его взгляд, были холодные и недобрые прищуры на их лицах, втиснутых под лоб капота, словно тупые и хищные маски зубастых рыбин. Фары теперь были заподлицо, незаметные над хмурым прикусом радиатора, и в целом металлические четырехколесные черепа напоминали о боевитых бультерьерах. Однажды он заметил Филлис, что они как будто вышли на охоту в темноте, а она шмыгнула и ответила: «Здесь – разве что на телочек».